Шелковый Путь (ЛП)

Его последователи были расставлены в нишах в скале вокруг него — терракотовые статуи в человеческий рост, и в темноте они были так реалистичны, что Жоссеран чуть было не схватился за меч.
— Они всего лишь из глины, — пробормотала Хутулун и повела его в одну из меньших пещер, ведущих из главного зала.
Там было еще темнее, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть фигуры на потолках и стенах. Он ахнул. Вся стена была заполнена росписями, в основном этого Боркана и его последователей с их сатирскими улыбками. Но было и множество других фигур: его почитатели и ангелы, а также портреты царей и цариц в пышных дворцах, воины в бою, крестьяне на своих полях, адские музыканты с лютнями и флейтами. Все это было искусно написано темперой по штукатурке — фантастический подземный мир горных пейзажей и укрепленных замков, небеса, похожие на мраморную бумагу, кишащие громовыми демонами, чудовищами и нагими гуриями, — все выполнено тончайшей кистью в черных, кремовых и нефритовых тонах.
  
— Это… ад, — прошептал он.
— Ты не понимаешь.
— Монахи Боркана упиваются такими вещами?
— Картины не для услады, а чтобы показать тщетность мира, — сказала она. — Настоящее имя Боркана — Сиддхартха. Он родился великим царевичем, но однажды отказался от своей легкой жизни, чтобы стать монахом. Он учил, что все преходяще, что счастье и молодость не могут длиться вечно, что вся жизнь — страдание, и мы заперты в бесконечном круге рождений и перерождений. Если у тебя хорошая жизнь, твоя следующая жизнь будет лучше. Если ты делаешь плохие вещи, в следующий раз ты вернешься нищим или, может быть, вьючным животным. Но только отказавшись от всех желаний, можно вырваться из бесконечного колеса и достичь небес.
— Отказаться от желаний?
— Все страдания — результат нашего желания удовольствия или власти. Смотри. — Она провела пальцем по стене. — Это Мара, бог иллюзий. Он нападает на Боркана с пылающими камнями и бурями, искушает его золотом, коронами и красивыми женщинами. Но Боркан знает, что все это — призраки, и он не уступит своей божественности.
— Значит, Боркан не бог?
— Он — человек, который нашел путь к источнику Бога. Он понимает Дух Голубого Неба.
Жоссеран покачал головой.
— Я не знаю, что и думать, — сказал он и повернулся к ней. — Зачем ты привела меня сюда?
— Не знаю. Я и сама была здесь лишь однажды, еще девочкой, когда ехала с отцом в Каракорум. Он показал мне это место. Я вспомнила о нем по дороге и почему-то подумала… что ты поймешь.
— Но ты не веришь в этого идола… этого Боркана?
— Есть много религий, и в каждой — своя правда. Нет, я не последовательница Боркана. Но разве здесь не прекрасно?
Она думает, что я пойму. Значит, она, как и он, чувствовала между ними какую-то связь, непонятную симпатию. Я — рыцарь-христианин, тамплиер; она — дикарка, татарка, не знающая ни кротости, ни скромности христианки. И все же, да, она права, мы каким-то образом понимаем друг друга.
— Сюда, — прошептала она.
В следующей пещере изображения плясали и сплетались. Жоссеран едва не отшатнулся. Стены были покрыты темперной росписью соитий мужчины и женщины. Возбужденная мужская плоть была выписана с изящной точностью; его соития с девой были радостны и акробатичны. Солнечный свет, пробиваясь сквозь узкие проходы, отбрасывал на фриз золотистое сияние, оживляя мерцающим светом теневое любовное действо идолов.
— Что не так? — прошептала она.
— Дьявольская работа!
— Художник лишь изобразил то, что было похоже на твои недавние встречи с той женщиной и ее двумя дочерьми.
— Это грех.
— Ты говоришь мне, что это грех, и все же две ночи назад ты без особых колебаний отдался тем женщинам. Видно, я совсем не понимаю, что значит быть христианином.
Он не видел ее лица в полумраке пещеры, но услышал упрек в ее голосе.
— Уильям говорит, что плотская любовь — орудие Дьявола. То, что я сделал, — неправильно.
— То, что ты сделал, — естественно. Это было бы неправильно, только если бы муж той женщины не знал, что ты делаешь. — Она снова повернулась к фризу. — Посмотри на эту картину. Видишь? Бог, что так бесстыдно пользуется орудием Дьявола, — это Шива, бог личной судьбы. У каждого из нас есть судьба, говорит Боркан, но у нас есть и выбор. — Она легко провела пальцем по поверхности темперы. — Разве ты не думал о нас, соединенных так, как Шива соединен со своей женой? Разве ты не думал иногда, что это твоя судьба? И моя?
Голос его прервался.
— Ты знаешь, что думал.
— И все же я не отдана тебе в жены и никогда не буду. Разве это для тебя тоже не грех, христианин?
— Зачем ты меня дразнишь?
Она подошла ближе к росписи, где владыка, которого она назвала Шивой, покрывал свою жену, как кобылу.
— Эта жажда. Она лишает нас покоя, но мы не можем от нее избавиться. Ты и твой шаман говорите, что знаете путь лучше нас, татар, и все же вы безумствуете от своей природы, как человек, заблудившийся в пустыне, мучается от жажды.
Он не мог этого отрицать.
Она положила руку ему на плечо.
— Нам пора.
Он разозлился. Женщины должны быть скромными, их нужно защищать, оберегать. Эта дикая леди не была ничем из этого. Так почему же его так тянуло к ней? Сначала она заставила его усомниться в своей вере, теперь она заставляла его сомневаться даже в собственном сердце. И все же, по правде, она лишь давала голос каждому сомнению, каждой мятежной мысли, которые у него когда-либо были и которые он никогда не осмеливался высказать. Она была подобна зову сирены, обращенному к той части его души, которую он прятал всю свою жизнь. Его захлестнули кощунственные мысли, еретические идеи и отчаянная тоска по чему-то недостижимому.
— Нам пора, — повторила она.
Он не двигался. Руки его висели по швам.
— Христианин?
— Я покинул Акру, чтобы доставить монаха к вашему царевичу Хулагу. Я думал, что вернусь за стены в течение месяца. Я ничего из этого не хотел.
— Начиная любой путь, мы не можем знать, куда он нас приведет. На пути возникают препятствия и заставляют нас сворачивать на другие тропы. Таков порядок вещей. Пойдем. Нам пора. Скоро стемнеет.
Он последовал за ней из пещеры. Снаружи солнце было медным шаром, и долина тонула в тени. Призрачная луна висела в небе изысканного цвета. Он протянул к ней руку, чувствуя, что она достаточно близко, чтобы дотронуться.
Он пошел за Хутулун по тропе, оставив идолов нести свою одинокую стражу на горе еще одну ночь.
***
 LVI 
Одноглазый указал на север.
— Пылающие горы, — сказал он.
Цепь красных холмов тянулась к горизонту, насколько хватало глаз. Бесчисленные реки прорезали в их склонах овраги, создавая на красной глине узоры, похожие на языки пламени. В послеполуденной дымке горы и впрямь казались стеной огня.
И все же худшая часть пустыни была еще впереди.
Жоссеран шел в тени своего верблюда, предпочитая это постоянной тряске на жестком деревянном седле и пытке солнцем. Он слышал, как позади него тяжело дышит Уильям.
— Приятный денек для прогулки, брат Уильям.
— Я в агонии.
— Состояние, высоко ценимое перед Богом. Однажды тебя канонизируют. Тогда все это покажется пустяком.
— Не насмехайся надо мной, тамплиер.
Жоссерану стало его почти жаль. Лицо монаха покрылось волдырями от солнца, борода спуталась, а плоть сошла с лица — жара, усталость и благочестие взяли свою ужасную дань.
— Я не хотел насмехаться.
— Боюсь, я ошибся, доверив тебе свою жизнь.
— Ты все еще жив, не так ли? Не забывай, кто спас тебя в тех проклятых горах. Хотя я так и не услышал за это ни слова благодарности.
  
— На то была воля Божья, чтобы я выжил. Возможно, Он хочет сделать меня орудием твоего спасения. Хотя я вижу, ты сопротивляешься этому на каждом шагу. Ты нарушил свое слово. Ты сказал, что исповедуешься мне прошлой ночью.
— Мои грехи подождут.