Шелковый Путь (ЛП)
Тэкудэй нахмурился.
— Должна быть — что?
Жоссеран указал на свой пах.
— Что, если у нее не пойдет немного крови. В брачную ночь?
— Ты спрашиваешь, должна ли у жены быть целой ее девственная плева? — сказал Тэкудэй.
— Да, именно это я и имею в виду.
— Конечно, нет. Это было бы слишком постыдно. Разве ты взял бы такую женщину в жены?
— В моей стране такое качество высоко ценится.
— Может, поэтому вы и не можете победить сарацин!
Жоссерану захотелось сбросить его с лошади. Всего лишь мальчишка, а уже насмехается!
— Я слышал, — продолжал настаивать Жоссеран, — что ваши женщины теряют девственность со своими лошадьми.
Тэкудэй натянул поводья и обернулся в седле. Он казался сбитым с толку.
— А как еще они должны ее терять?
— И тебя это не беспокоит?
— Наличие девственной плевы — признак женщины, которая мало времени проводила верхом. Значит, она не может быть хорошей наездницей и будет обузой для мужа.
Жоссеран уставился на него.
— Они теряют девственность, скача в седле. — Он произнес это медленно, и до него начало доходить.
— Да, — сказал Тэкудэй, — конечно. — Он с недоумением смотрел на этого варвара, которому нужно было объяснять простые вещи по три-четыре раза, прежде чем он их поймет. А Джучи говорил, что у него острый ум и живой разум!
— Они теряют девственность, скача в седле, — повторил Жоссеран во второй раз, а затем улыбнулся. — Хорошо. Поехали дальше.
Затем, без всякой видимой для своего спутника причины, он откинул голову назад и начал смеяться.
***
XXXI
Сначала он ее не узнал. На ней был красно-пурпурный халат и свободная шапка с длинным отворотом, спускавшимся на шею. Грубая черная челка закрывала лоб. В правой руке она держала бубен, а в левой — тряпичный цеп. Она вошла в большой шатер спиной вперед, бормоча длинное, низкое заклинание. Она прошаркала в центр огромного шатра, между двумя кострами, и упала на колени.
Она протянула руку назад, и одна из женщин подала ей курительную трубку. Она глубоко затянулась.
— Гашиш, — пробормотал Жоссеран себе под нос. Он знал о гашише по Утремеру, где некоторые секты сарацин — хашишины, ассасины — использовали этот наркотик, чтобы успокоить нервы перед заданием.
Сделав несколько глубоких затяжек, Хутулун поочередно подошла к каждому углу юрты, падая на колени и окропляя землю кобыльим молоком из небольшого кувшина в дар духам. Затем она вернулась в центр шатра и выплеснула еще немного кумыса в огонь — духам очага. Наконец она вышла наружу и совершила еще одно подношение Духу Голубого Неба.
Вернувшись, она рухнула на землю, и тело ее забилось в дрожи. Глаза ее закатились.
— В нее вселился Дьявол, — прошипел Уильям. — Я же говорил. Она ведьма.
Как и всякий добрый христианин, Жоссеран боялся козней Дьявола, ибо Церковь много раз предостерегала его о могуществе Вельзевула. Он почувствовал, как кровь отхлынула от его лица.
В юрте было темно и тяжело от благовоний, что они сыпали в огонь, и от сладкого, приторного запаха гашиша. Жоссеран оглядел собравшихся татар; их лица были так же бледны и напуганы, как и его собственное. Даже Кайду, сидевший во главе у огня, дрожал.
Повисла долгая тишина.
Наконец она шевельнулась и медленно поднялась на ноги. Она подошла к огню и достала почерневшую баранью голень. Она внимательно осмотрела ее, изучая обугленную кость в поисках трещин и расщелин.
— Она призывает Зверя, — прошептал Уильям.
— Шарлатанство. Не более.
Уильям упал на колени, сжимая серебряный крест на груди. Он выставил его перед собой и начал громко нараспев читать молитву изгнания бесов.
— Уберите его отсюда, — прорычал Кайду, и двое его воинов подхватили Уильяма под руки и выволокли наружу.
Все в юрте снова обратили свои взоры на Хутулун.
— Каков суд духов? — спросил ее Кайду.
— Духи говорят, что время для путешествия благоприятное, — сказала она.
Кайду повернулся к Жоссерану.
— Слышишь, варвар? Завтра вы отправляетесь в Каракорум!
Жоссеран едва расслышал его. Он все еще смотрел на Хутулун, которая снова рухнула на землю. Все ее тело содрогалось, словно она была одержима.
«Святые угодники, — подумал он. — Я возжелал ведьму!»
Ее шарф хлестал на ветру, словно знамя. Хутулун неподвижно сидела в седле, а вокруг нее — отряд из двадцати всадников, которые должны были сопровождать их в пути через Крышу Мира. Кайду и Тэкудэй тоже были здесь, чтобы проводить их.
— Кто нас поведет? — спросил Жоссеран.
Кайду кивнул в сторону своей дочери.
— Хутулун позаботится, чтобы вы благополучно добрались до Центра Мира.
Жоссеран почувствовал, как пони Уильяма ткнулся в бок его коню.
— Нас поведет ведьма? — прошипел тот.
— Похоже на то.
— Тогда мы обречены. Потребуй, чтобы нам дали другого проводника.
— Мы не в том положении, чтобы что-то требовать.
— Сделай это! — рявкнул Уильям.
Жоссеран круто развернулся к нему.
— Слушай, святоша, я преклоняю колено лишь перед Великим магистром в Акре и ни перед кем другим. Так что не смей мне приказывать!
Уильям схватился за серебряный крест на груди и поднес его к лицу. Он начал читать «Отче наш».
— Что он делает? — спросил Кайду.
— Это молитва о благополучном пути, — солгал Жоссеран.
— У нас свой способ обеспечить благополучный путь, — сказал Кайду и кивнул Хутулун.
Она спешилась и подала знак одной из женщин в толпе у лошадей. Та шагнула вперед, неся деревянное ведро с кобыльим молоком. Хутулун окунула в ведро деревянный ковш, опустилась на колени и окропила землю молоком в дар духам. Затем она поочередно подошла к каждому из всадников и окропила молоком затылок, стремена, а затем и круп их скакунов.
— Еще колдовство, — пробормотал Уильям.
Они выехали из лагеря, направляясь на север. Солнце было холодной медной монетой, уже взошедшей над Крышей Мира; воздух был ледяным, обжигающим легкие. Хутулун повела их направо, в счастливую сторону, а затем они направились на восток, к солнцу. Отсюда, как знал Жоссеран, они вступали в мир, где бывали немногие, даже из торговцев-магометан. Они уходили за грань тьмы, и страх свинцом осел у него в животе.
***
XXXII
Они неслись по равнине вскачь. Он уже почти забыл, как страдал в пути из Алеппо. Через несколько часов Жоссерану показалось, что позвоночник пробил ему макушку. Он посмотрел на Уильяма и увидел, что добрый монах страдает куда больше. Татарские седла были очень узкими, с задранными вверх передней и задней луками, и сделаны из ярко раскрашенного дерева. Они были красивы на вид, но езда на них походила на езду на камне.
Хутулун скакала впереди. Ее собственное седло было покрыто богатым красным бархатом, а передняя лука усыпана драгоценными камнями. На уровне бедер были серебряные заклепки. Он гадал, как она может ездить в таком приспособлении. Должно быть, это сущая мука. Или, может, шелк ее бедер был тверд, как кожа. «Что ж, — угрюмо подумал он, — это одна из тех тайн, ответа на которую я никогда не узнаю».
Они ехали в тени заснеженных гор, через долины, где пробивались почки на тополях и кипарисах, по полям, еще не зазеленевшим после долгой зимы. Здесь люди не жили в юртах; это были казахи и узбеки, обитавшие в квадратных домах с плоскими крышами. Дома были сложены из камня, щели в стенах законопачены соломой, а крыши сделаны из веток, травы и высушенной глины.
Возвышавшиеся впереди серо-белые бастионы казались непреодолимым препятствием: неужели через эти стены из камня и льда и впрямь есть путь?
После двух дней бешеной скачки они углубились в предгорья, через леса грецкого ореха и можжевельника, на высокогорные пастбища, усеянные черными юртами-ульями киргизских пастухов. Некоторые из них уже перегнали свои стада на высокогорные пастбища.
Овцы, пасшиеся на склонах, не походили на овец Прованса. У них были огромные, закрученные рога, некоторые длиной со взрослого человека. Внешне они больше напоминали коз, вот только хвосты у них были странные, жирные, похожие на сковородки из шерсти. Жоссеран видел грозных быков с густой шерстью и массивными рогами, которых татары называли яками.