Двадцать два несчастья 13
Итог, если по-честному, выходил невеселый. Тела нет, японских БАДов нет, черной машины нет, флешки с деньгами тоже нет. Есть выгрузка из тонометра, точечно стертая запись пивного магазина, совпавшие суммы в крипте, подмахнутый не по правилам отказ от вскрытия и пьяный нотариус в моем диктофоне.
Короче говоря, они заранее подставили под удар Ирину, которую сами же и выбросили за ненадобностью.
Дома у Алены Петровны я первым делом поставил чайник и только потом посмотрел на часы.
Шел одиннадцатый час. Тоскливее этого дня у меня в Москве, кажется, еще не было, и я очень надеялся дожить его остаток без плохих новостей.
Глава 17
Поздно вечером, когда на часах было уже хорошо за одиннадцать, мне позвонила Маруся Епиходова. Немало удивленный, я ответил на вызов, а она заговорила встревоженно и торопливо:
— Сережа, ты знаешь, что весь институт уже на ушах стоит?
Решив не прикидываться, я ответил честно:
— Я правильно понимаю, ты имеешь в виду скандал из-за Елисея?
— Да. То есть нет. Из-за тебя! Сережа! Ты представляешь, кто-то перекрутил все, пустил утку, и тебя сейчас обвиняют все, кому не лень. Сделали из тебя морального урода! Скоты!
Она еле слышно всхлипнула.
— Сережа, я не знаю, что делать, но так продолжаться не может. Наверное, надо как-то дать объяснение? Или что?
Ответить я не успел, потому что она торопливо продолжила:
— Я думаю, что надо позвонить этому Елисею, пусть он сделает видеозапись и выложит у себя в сетях. Пусть расскажет как есть, и всем, кто там на тебя бочку катит, можно будет закрыть рот.
Я сомневался в этом и, кроме того, не хотелось спугнуть Лысоткина раньше времени, поэтому ответил как можно спокойнее:
— Слушай, Маруся. Спасибо тебе за беспокойство. Но ты же сама знаешь, что у Елисея сейчас не самые лучшие времена. Кроме того, у него хоть чуть-чуть начало налаживаться с Венерой. У нее тоже, кстати, сейчас тоже жизнь не сахар. Ребята хоть немножко расслабились. Может, давай не будем их сейчас трогать? Пусть себе сидят там в Морках и Чукше и нормально строят свою жизнь. А то если мы начнем их дергать — они опять впадут в панику, начнут делать какие-то ошибки, накосячат. Ты же знаешь Елисея, его лишний раз лучше не тревожить…
— Да, знаю, — пробормотала Маруся и тут же возмущенно сказала: — Но ведь это неправильно, что тебя сделали во всем виноватым и таким прям монстром!
— А я и не говорю, что это правильно, — ответил я. — Но это же не навсегда, буквально на пару-тройку дней. Сколько там еще до ученого совета осталось? Вот пусть будет как будет, а я уж как-нибудь переживу. Мне не впервой, поверь. Главное, я знаю правду. Ты знаешь правду. Борис Альбертович знает правду. А все остальное значения не имеет. Абсолютно. Поэтому я предлагаю сделать вид, что мы ничего не знаем и ни о чем не догадываемся. А если начнут в глаза высказывать обвинения — отмахиваться и ничего не объяснять. В конце концов, закон никто из нас не нарушил, и ничего противоправного мы не сделали. А то, что мораль, репутация… Ну так что ты сделаешь? Для нас сейчас приоритет — это восстановить доброе имя твоего отца, вырвать из лап аферистов его научное наследие и сделать достоянием народа. Ты с этим, я надеюсь, согласна?
— Согласна, — тихо пробормотала Маруся и тяжко вздохнула. — Но я не согласна с тем, что из тебя сделали такого подонка.
— Ничего, ничего. Знаешь, как говорится, от ненависти до любви один шаг. Поэтому все будет хорошо, просто верь мне.
— Я верю, — тихо сказала Маруся и снова вздохнула.
— Вот и ладненько. А теперь иди-ка ты, дорогая, выпей теплого молока с ложечкой меда на ночь и ложись спать. Хорошо?
— Хорошо, — сказала она дрожащим и глубоко несчастным голосом.
Я отключился и задумался. Эх, как же мне не хватало сейчас мурчащего Валеры под боком — такого вредного антистрессового коврика, которого можно потискать и погладить, и все проблемы сразу отойдут на задний план. Или ехидного Пивасика, который непременно спел бы какую-нибудь похабную частушку и все это дело обесценил. Но чего нет, того нет.
Поэтому я потянулся и принялся завершать свои ежевечерние процедуры.
* * *А на следующий день, посетив нотариуса, я поехал в институт.
Все, что происходило вчера, повторилось.
Люди отворачивались, на приветствия либо не отвечали вовсе, либо цедили что-то сквозь зубы, а кое-кто демонстративно игнорировал меня в упор. Ну что ж, как говорится, такова се ля ви. Я даже зауважал этих людей, надо же, как здорово устроили бойкот подлецу и подонку. Жаль только, никто не делал такого для настоящих подлецов. Гнобить провинциального аспиранта безопаснее.
Так что, пожав плечами, я отправился к Лысоткину. Бегать за каждым, дергать за рукав и объяснять, что я тут ни при чем и на самом деле белый и пушистый, не входило в мои планы. У меня была цель, которой нужно добиться: обелить имя академика Епиходова, то есть мое собственное, вернуть научное наследие и наследство Марусе, Саше и себе заодно, а Лысоткину с Михайленко не дать ни завладеть этим наследием, ни продвинуться за мой счет. А потом посадить.
Вот и все.
Остальное было вторично, и я даже не придавал этому значения. Начни я сейчас рассказывать, как обстоит дело, и вся продуманная операция, на которую мы поставили, полетела бы под откос. А сиюминутное пестование моего ЧСВ таких денег не стоило. Поэтому я неторопливо шел, смотрел на все отстраненно и никак не реагировал. Может, со стороны это выглядело трусостью и малодушием, но я-то знал, на что иду и чем жертвую.
Подошел к кабинету Лысоткина, постучал. Хозяин был у себя и пребывал в явно приподнятом настроении.
— А, Сергей! — довольно и радостно воскликнул он. — Ну заходи, заходи. Что-то ты вчера после обеда и не появлялся даже. Ты знаешь, я посмотрел твои данные, мы их уже загнали в программу и сделали статистический перерасчет. Представляешь, ведь получаются интереснейшие результаты!
Лысоткин так увлекся перспективами, которые перед ним вырисовывались, что совершенно забыл, кто перед ним стоит, и принялся взахлеб рассказывать, как можно интерпретировать эти данные, что в результате получится и как вся научная общественность будет в шоке после того, как он, Казимир Лысоткин, доложит все это дело на конференции.
Он до того разошелся, что перестал следить, что и кому говорит. Но потом наконец сообразил, что данные-то дал ему я, осекся и слегка отстраненно добавил:
— Да, и ты тоже, конечно, будешь в статье, Сергей. И тебе вообще эта работа проложит путь в настоящую науку, я думаю, что диссертацию ты и за год легко защитишь…
И чем дольше он врал, тем яснее я понимал, что это полная туфта и что в планах Лысоткина глупому аспиранту Сереге Епиходову с его защитой места нет. И я даже не удивлюсь, если там нет места и живому Сереге Епиходову, потому что все, что он вещал, выглядело слишком уж фантастично. Но тем не менее я сделал вид, что верю и что сам весь такой счастливый и окрыленный, и все кивал, кивал.
А когда пыл Лысоткина чуть-чуть иссяк, он посмотрел на меня и сказал:
— Ну вот, по этому направлению нам нужны еще дополнительные данные. Есть ли у тебя возможность до них добраться или ты про бумаги академика ничего не знаешь?
Я, памятуя разговор с Владимиром, закивал и сказал:
— Ну почему же, я знаю, где весь архив находится, и Сергей Николаевич рассказывал мне когда-то, как достать эти документы.
— Ну так надо достать! Если что, машина у меня на ходу, поехали.
— Нет-нет, это за городом, у других людей. Я им позвоню, договорюсь и съезжу, сам заберу, — принялся выкручиваться я.
— Ну так, пожалуйста, сделай это. Сколько тебе времени надо? Хочешь, я такси оплачу? Или же я могу сказать нашему замдиректора, чтобы дал тебе служебную машину, и ты съездишь, чтоб не тратить деньги. Так даже лучше будет!
— Нет-нет, ничего страшного, — сказал я. — Я на электричке поеду, это быстрее, без пробок. Думаю, до завтра я вам весь остальной архив притащу.