Двадцать два несчастья 13
Я вздохнул, окончательно осознавая, в какую игру влез. Троллинг Лысоткина и «коварный заговор» с Терновским сейчас выглядели в моих глазах детским садом.
— Ладно, не кисни, — сказал Владимир. — Сейчас, Сергей, все в наших руках. Вспоминай, было еще что-то важное?
Важное у меня, конечно, было, но я его пока придержал, чтобы выложить мелочи, которые могли дать Владимиру что-то полезное.
— Не уверен, что это важно… — начал я. — Касаемо того слуха, что сегодня пошел. Пока это по институту расходилось, меня в коридоре поджидал Михайленко. Ни о чем не спросил, ничего не сказал, только заулыбался и осведомился, как у меня настроение.
— Значит, вышел посмотреть на свою работу, — заключил Владимир. — Возможно, он и не сам пускал этот слух, для этого ему хватит любой доброй души в институте. А вот прийти и полюбоваться… Свойственно его мелочному характеру. А теперь подумай, Сергей, нет ли у тебя врагов и недоброжелателей среди тех, кого ты считаешь другом?
Я пожал плечами.
— Не-а. До сегодняшнего дня не было таких, если не считать Ладу Горобец, но там просто зависть.
— Уверен? Может, у кого-то есть затаенные обиды, пусть даже мелочные? Вспоминай все!
Подумав, я рассказал ему и про Носик. Про то, что девятую больницу в Казани расформировали и Марина осталась без работы, что, кроме аспирантуры, у нее теперь ничего нет, а на меня она смотрит с обидой и требует то места в санатории, то должности в Морках. И про то, чего мне вслух говорить не хотелось, пришлось все-таки рассказать — что она таскала для меня бумаги из кабинета Терновского перед конференцией и прекрасно про это помнит.
— Фамилия, имя, отчество, — потребовал Владимир, снова доставая блокнот.
— Носик Марина Владиславовна, тридцать лет, гнойная хирургия, — продиктовал я. — Она мне не враг.
— Человек без работы и с обидой врагом сразу не станет, — заметил он, дописывая. — И все знают, что вы дружите. К таким приходят первыми, причем не с угрозой, а с предложением. Тысяч на сто пятьдесят, а то и дешевле. Ты ее не приближай и не отталкивай, и никаких больше просьб, о которых потом станет стыдно рассказывать. Ты уж поверь опытному человеку. А про то, как ей помочь, ты все-таки подумай всерьез, потому что обязанный человек часто обходится дешевле чем тот, кого ты обидел.
— Понял. Тогда вот еще что, по Лысоткину… — вспомнил я. — Он велел мне сблизиться с Марией Сергеевной Епиходовой, дочерью академика. Слово в слово звучало это так: если понадобится для дела, уложи ее в постель и вытащи все, что она знает. Лысоткин считает, что часть архива академика могла остаться у нее.
Владимир никак на это не отозвался, только кивнул.
— И самое главное, — сказал я. — Вы уж простите, Владимир Николаевич, что сразу не дал знать, просто…
— Понимаю, не доверял, это нормально, — кивнул он и велел: — Рассказывай.
И я и рассказал ему о том, как на журфиксе меня попросили посмотреть парализованного человека, восемь лет лежащего без диагноза. Как я поставил ему диагноз, потому что случай оказался редкий, но, к счастью, не безнадежный. Как сын этого человека, нотариус Лещенко, повел меня в паб ужинать, чтобы разобраться, кто я такой. И как я его в этом пабе напоил, а сам включил диктофон.
— Он у тебя на записи что говорит? — спросил Владимир.
— Говорит, во-первых, что академик приходил к нему лично заверять завещание, — начал перечислять я. — Что Ирина Павловна ему одноклассница и динамит со школы, а потому за услугу нехило заплатила. Хотя, может, и не деньгами. Еще Лещенко сказал, что «того ряженого» привела она, а он только подписал и заверил. Что ряженый — какой-то спившийся бывший актер из провинции. Еще Лещенко сказал, что Михайленко пообещал, что его обратно в провинцию отвезут и он мешать не будет.
— Стоп, — резко остановил меня Владимир. — Кто кому что пообещал?
— Михайленко пообещал нотариусу, что актера увезут обратно и тот мешать не будет.
— Ты уверен, что он сказал именно так?
— Он бормотал, конечно, потому что уже накидался, но по-другому тут не выходит, — ответил я. — Нотариусу пообещали, что актера уберут подальше и он мешать не станет. И пообещал ему это Михайленко.
Владимир повернулся ко мне всем корпусом и спросил:
— Сергей, ты понимаешь, что у тебя в телефоне лежит? Получается, говорил он все про Иришку да про Иришку, потому что для него заказчица она. Но под конец возьми и скажи, что актера увозил не он и не она. Видишь? Проболтался Лещенко твой про Михайленко и сам не заметил. А тот после этого побежал патент оформлять на радостях.
— Я это, честно говоря, понял сразу, — согласился я. — Потому и не говорил про запись никому, хотелось самому разобраться до конца.
— Тому своему адвокату… Караяннису запись, надеюсь, тоже не показывал? — уточнил он.
— Вы же сами объяснили, что адвокат пляшет там, где больше платят. Я после этого перестал доверять всем. Включая, извините, вас.
— Правильно, что перестал, — кивнул Владимир. — Но копию скинь мне сейчас. Можно по Bluetooth, чтобы по сети не гонять. Оригинал не удаляй и сохрани еще куда-то копию, где не бывает никто, кроме тебя. И запомни, что как доказательство эта запись не годится, потому что добыта у пьяного человека без его согласия, и в суде ее не примут. Она нужна не для суда, а чтобы мы знали, кого прижимать первым в деле убийства академика. — Он поиграл желваками и добавил: — Это уже сомнению точно не подлежит.
Пока файл переливался на его телефон, он добавил, глядя в окно, где проплывала Тверская:
— И вот еще что получается, Сергей. Нотариус теперь по-человечески должен тебе за отца, а такой долг в нужный момент весит больше любого признания на диктофоне. Только к нему не подходи и про завещание разговоров больше не заводи. Испугается, побежит к вдове Епиходовой, та поднимет шум среди своих, и мы потеряем и его, и остальное.
— Он мне, кстати, путевку в Дубай обещал, — вспомнил я.
— Раз обещал, пусть покупает, — сказал Владимир и наконец свинтил крышку термоса.
Отхлебнув, он поморщился и заговорил медленнее:
— Теперь сложи все, что ты мне принес. Хвост за тобой топорный, самозванец твой еще топорнее, а сплетню про Ротоноса пустил человек мелочный и обиженный. Работа суетливая и дешевая, и делают ее те двое, которых ты дразнишь у себя в институте.
— Лысоткин и Михайленко… — сказал я.
— Они, — согласился он. — Значит, серьезные люди тебя пока не трогали. Радости в этом мало, но время еще пока есть. Кончится оно в тот день, когда этим двоим велят отойти в сторону.
Он завинтил крышку и убрал термос в подлокотник.
— Вот теперь мы с тобой поговорим серьезно, Сергей. Но сначала я задам тебе один вопрос как врачу, и ответь мне только честно.
— Задавайте, — согласился я.
— Ты много оперировал. Скажи мне, можно ли убить человека на плановой операции так, чтобы бригада ничего не заподозрила и все бумаги остались чистыми?
Я ответил не сразу. Подумал, прикинул варианты.
— Можно, Владимир Николаевич, — сказал я. — Если, конечно, оперирующий хирург в бригаде главный, а осложнение относится к тем, которые в статистике есть у всех. Тогда никто ничего не докажет, потому что каждый в операционной, знаете ли, видит только свой участок работы, а решение принимает один человек. Анестезиолог смотрит на монитор. Ассистент держит и подает инструменты. Сестра считает салфетки.
— А что будет по бумагам? — спросил он.
— По бумагам будет написано «интраоперационный разрыв», — ответил я. — Вопрос только в том, разорвалось само или ему помогли, а ответа в протоколе нет и быть не может.
— Понятно, — задумчиво протянул Владимир. — Мне это нужно было услышать от хирурга, а не от юриста. А теперь, Сергей, слушай, как убивали академика Епиходова…
Глава 16
Говорил Владимир долго, минут тридцать, ровно и без выражения. А я слушал, следил за тем, чтобы лицо меня не выдало, и никак не мог отделаться от ощущения, что мне пересказывают собственную смерть. И в таком виде, отстраненном и строго по фактам, звучало это жутковато.