Двадцать два несчастья 13

— Да какие там сливки? — начал было юлить Лысоткин, но толстяк Михайленко, как более молодой и сильный, толкнул его в грудь, и тот рухнул в кресло.
— Теорию сам хотел под своим именем выпустить! Данные забрать хотел! На конференции тоже без меня в соавторстве собрался выступать! — гнал на него и гнал Михайленко, вспоминая мнимые и настоящие обиды и косяки Лысоткина.
Тот поначалу пытался хоть как-то оправдаться, а потом под этим потоком, буквально лавиной обвинений съежился, заткнулся и только зло моргал глазками. Причем часть гневных взглядов были направлены не на Михайленко, а на меня.
  
Конечно, я понимал, кто настоящий виновник этого скандала и чего я добивался. Но, с другой стороны, ведь мог же Лысоткин вести себя по отношению хотя бы к своему подельнику честно? Однако я стоял и делал лучезарный вид, словно совершенно не понимаю, о чем идет речь.
Тем временем Михайленко так завелся, что совершенно перестал контролировать себя, и в потоке его гневных наездов промелькнуло «убрать старика Епиходова».
Блин, как же я в этот момент пожалел о том, что не додумался включить диктофон! Но кто бы мог подумать, что так случится. Я сделал вид, что не понял, а сам решил как-то раскрутить Михайленко в разговоре. Вопрос стоял только в том как. Ведь он практически признался в своей причастности к моей смерти, и одни боги знают, чего мне стоило сдержаться и не броситься на него, вырывая жидкие волосенки из плешивой головы.
В кабак его сводить, что ли?
Но как?
Пока они ссорились, я потихоньку выскользнул из кабинета. В задумчивости ходил по коридору, меряя его шагами, и размышлял, как бы мне пригласить Михайленко в кабак. Там его напоить и вытянуть информацию про то, как он убил меня в прошлой жизни. В то, что он добровольно пойдет со мной в бар и даст себя напоить, я не верил ни грамма. Как и в то, что дело можно как-то провернуть через Ирину. Прошлый раз показал, что у них тоже отношения не столь кристально чистые.
Так что же делать?
Раздумывая над этой ситуацией, я не нашел ничего лучшего, как опять пойти в библиотеку. Там сидела Галина Александровна. Когда я заходил за книгами двадцать минут назад, ее не было, а ее помощница, лопоухая Надежда, выдала мне искомое и записала все в картотеку. Я с ней даже двумя словами не перекинулся, кроме «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания».
Сейчас же, к моему счастью, Галина Александровна обнаружилась на месте. Надюха глянула на меня и удивленно спросила:
— Вы еще хотели книги?
— Нет, — сказал я и пристально посмотрел на Галину Александровну. — Я хотел поговорить с вами, если можно, наедине.
Надюха покраснела и надулась, явно собираясь ответить что-то не сильно приятное. Галина Александровна, взглянув на меня, быстро сказала:
— Надежда, мы из архива не забрали еще четыре папки по статистике вакцинопрофилактики менингитов за последние двадцать лет. Вот тебе список. Будь добра, спустись в подвал и забери все эти папки, потому что завтра начнется суета, и нам уже будет не до этого.
Надюха поджала губы, посмотрела на меня недоброжелательно, сцапала список и пошла, куда ее послали, обиженно позвякивая связкой ключей. Мы же с Галиной Александровной остались наедине.
— Что случилось, Сережа? — озабоченно спросила она, заглядывая мне в глаза.
И я заговорил, понизив голос так, чтобы еле было слышно:
— Галина Александровна, понимаете, тут такое дело…
И рассказал ей о том, как меня Лысоткин пытается переманить, думая, что я храню данные академика Епиходова.
— И вот, послушайте, когда они ругались из-за этих данных, Михайленко ляпнул про то, что они «убрали старика Епиходова». Правда, вякнул он это очень невнятно. И теперь я окончательно уверен, что это они его убили.
Галина Александровна охнула и прижала ладони к губам. Да, женщинам обычно такое лучше не говорить, но я прекрасно знал эту старую кошелку еще с прошлой жизни. Знал, что это железная баба и ей можно, и даже нужно, говорить все. Лучше ей было сразу сказать, чем потом огрести. Поэтому я смотрел на нее и ждал, пока она придет в себя. Буквально через миг библиотекарша отмерла и спросила:
— Это точно?
— Точно, я это лично слышал. Но диктофон не мог при них включать.
— Так и что же делать? — Она посмотрела на меня, нимало не сомневаясь в том, что я говорю правду.
— Галина Александровна, — сказал я, — вы женщина мудрая и опытная, а я все-таки моложе вас. Ну, извините, я не в том плане, вы поняли. В общем, дайте мне совет. Я не знаю, как затащить Михайленко в кабак, чтобы напоить и поговорить с ним при включенном диктофоне. Он меня не любит, сами понимаете. Думаю, если хорошо его накачать, он все расскажет. А уже имея такие доказательства, можно его брать за горло.
— Да, Сережа, ты прав, — задумалась Галина Александровна, нервно побарабанив пальцами по столу.
Она вскочила, прошлась вокруг картотеки, почесала затылок, посмотрела в окно невидящим взглядом и вдруг, чуть ли не подпрыгнув, глянула на меня лучезарными глазами.
— Придумала! — обрадованно сказала она. — Я точно знаю, как это сделать.
— Как?
— Михайленко встречается… Точнее, я бы не сказала, что это он «встречается». В общем, у него связь с одной девочкой. Наверное, я не должна тебе об этом рассказывать.
Она прикусила губу, но затем решительно продолжила:
— Но здесь есть возможность одним ударом двух зайцев убить. Эта девочка — аспирантка, и она с ним встречаться не хочет. Но у нее выхода нет, он ее подловил на одной нехорошей ситуации, и теперь она с ним вынуждена… уже несколько раз хотела уходить из аспирантуры, но у нее тоже вариантов нет, потому что специализация такая, что работу найти потом будет сложно. А когда защитится, сможет преподавать нормально и выстроить свою жизнь. Да и девочка умная. Михайленко этим пользуется, но она его яро ненавидит.
Я, конечно, слушал Галину Александровну, хотя и не совсем понимал. С моей точки зрения, если тебе отвратителен человек, разворачивайся и уходи, пиши заявление в полицию. Но вот так переступать через себя, через свою жизнь… Однако не мне судить девочку и ее поступки. Поэтому я молча слушал, что дальше расскажет Галина Александровна.
А та продолжала:
— И эта девочка давно ищет способ отомстить Михайленко. Она с удовольствием это сделает, вытащит его в кабак и напоит.
— Вот только как ей его развести на разговор, не знаю, — задумался я и предложил: — А если я, например, с другой девочкой подсяду к ним за стол? Вроде как мы тоже были в кабаке и случайно увидели коллег? Мы еще выпьем, а потом эти девочки отпросятся попудрить носики и уйдут с концами, а я уже Михайленко дожму.
— Прекрасный вариант, — одобрила Галина Александровна. — Мне кажется, вполне может подойти.
Я облегченно улыбнулся и сказал:
— Осталось только уговорить девочку.
— Я возьму это на себя, — заверила она. — Сегодня вряд ли, она еще не приехала, а вот где-то завтра-послезавтра можно будет этот вопрос решить.
— Галина Александровна, я вам буду более чем признателен, — от чистого сердца сказал я. — Если получится вытянуть из Михайленко признание, это очень поможет наказать мерзавца.
— Сережа, — сказала мне Галина Александровна, — ты знаешь, ради того Сережи, моего друга, я готова на все. Мне очень жаль, что он так скоропостижно и несправедливо умер. И если получится вывести его убийц на чистую воду, я обязательно хочу в этом принять участие.
— Договорились, — обрадованно сказал я, и мы скрепили уговор крепким рукопожатием.
  
Глава 14
 
Сегодня с утра институт нейрохирургии прямо оглушил меня радостной послепраздничной суетой и многоголосым шумом.
  
По коридорам, ставшим в последние дни по случаю праздников практически безлюдными, туда-сюда сновали оживленные люди в белых халатах. Повсюду слышались разговоры и смех, в каждом углу что-то обсуждали. Отдельные группки коллег стояли то там, то тут, перекрывая движение, и поток людей рассекался об эти группки, а затем, обогнув их, сливался вновь и тек дальше.