Двадцать два несчастья 13

Я едва не задохнулся от возмущения. Я знал, сколько стоят такие платья: у Беллы было одно, еще в те времена, несколько лет назад, и обошлось оно тысяч в сто шестьдесят, а то и больше. Сейчас они и того дороже. То есть эти милые старушки полгода вяжут тонюсенькими крючками ирландское кружево, мотив за мотивом, потом иголками собирают все в платье — а Ротозеев его продает и кладет деньги себе в карман. А старушкам сует какие-то копейки — на мармелад да на крем для рук. Это же просто ужас!
  
— Что еще? — отчетливо скрипнули у меня зубы.
— Нет, нет, нет! — замахала руками актриса, увидев выражение моего лица. — Я и так вам уже чересчур много рассказала. Дальше я молчок!
— Достаточно, — сказал я и решительно направился обратно в кабинет. Больше сомнений в том, правильно ли мы поступаем, у меня не было.
— Это безобразие! Вы еще пожалеете! Вы не имеете права! Меня оклеветали! — верещал, брызгая слюной, Ротозеев, когда я открыл дверь. Ему что-то пытался доказать Терновский, но директор впал в истерику и никого не слушал.
— А ну тихо! — рявкнул я, все еще под впечатлением от рассказа Зинаиды Германовны.
От неожиданности Ротозеев заткнулся на полуслове, из него словно воздух выкачали.
— «Не виноват»? Что ж, возможно, мы ошибаемся.
— Вот! — аж подпрыгнул Ротозеев. — Я всегда считал вас разумным человеком.
— Подождите, — оборвал его я. — Давайте поступим иначе. Может, действительно мы ошибаемся. — Я проигнорировал изумленный взгляд Карасева и задумчивый — Капитолины Леопольдовны. — Поэтому давайте-ка сейчас выйдем в холл и спросим у стариков. Пусть они сами скажут.
— Что⁈ Что вы такое говорите⁈ Я никуда не пойду! — возмутился Ротозеев. — Вы не имеете права!
Но Прохор Евграфович схватил его за шкирку и, легонько подталкивая к выходу, поволок в холл. Мы все устремились следом.
Когда мы появились в зале, старики как раз уже разделили рогалики и пили чай, радостно переговариваясь. Актриса задумчиво стояла у окна, барабаня пальцами по замерзшему стеклу, и о чем-то размышляла — возможно, уже жалела, что все мне рассказала.
— Уважаемые товарищи! — громко, на весь холл, сказал я.
Какой-то старичок одобрительно кивнул — советское прошлое было у всех, и такое обращение им нравилось.
— Прошу буквально минуточку внимания! Сейчас перед нами стоит ваш директор. И он утверждает, что вас не обижает и ко всем прекрасно относится. Поэтому я попрошу вас: глядя ему в лицо, пусть каждый скажет все, что о нем думает. Наша комиссия должна разобраться, действительно ли мы оклеветали человека, считая, что он не дает вам нормального питания и лишает праздников. Скажите сами!
Старики подхватились с мест и плотным кольцом окружили нас.
— Да он обманывает вас!
— А меня на мою надбавку за ветерана труда облапошил! — воскликнула старушка, гневно потрясая сухеньким кулачком.
— А меня летом на рыбалку не отпустил! — проворчал какой-то дед.
— А у меня уже два раза всю пенсию забрал! Я хотел двоюродному племяннику на рождение ребенка послать немножко — а он не дал даже трех тысяч! — пожаловалась еще одна старушка.
— А я…
— И у меня!.. — полетели со всех сторон возмущенные крики.
Я слушал это, и волосы шевелились у меня на голове. Столько прегрешений — вроде и по мелочи, но над кем? Над беззащитными стариками! У которых всей радости-то — редкий поход на рыбалку да новый носовой платок.
— И у нас в столовой нет рыбного дня! Вместо этого постная каша в четверг! — наябедничал сутулый дедок. — А я рыбу очень люблю! Но не помню, когда и ел.
— И мясо у нас очень редко бывает, — свирепо сказала низенькая старушка в платке.
Я кивнул своим мыслям — по состоянию этих людей и без анализов видно было, что белка они недополучают.
— А еще он нам видик не дает смотреть! Говорит, электричества много уходит! — закричала другая старушка. — А я из дома привезла свой любимый видик, мне покойный муж еще в двухтысячном подарил! И у меня двести кассет с индийскими фильмами! Про Зиту и Гиту и про Джимми! А он не разрешает, говорит: смотрите телевизор. А что там сейчас показывают — ерунду только!
— А нам не разрешил кошку во дворе кормить! — опять неслись обиды стариков. Они припоминали все, каждую мелочь — даже оторванную пуговицу, взамен которой не дали новой.
Одна особенно бойкая старушка настолько разохотилась, что подскочила к Ротозееву и гневно в него плюнула. Это послужило сигналом: старики начали подходить и тыкать его сухонькими кулачками, плеваться и грозить разными нехорошими словами. Если бы не Прохор Евграфович с парнями, мне кажется, они бы Ротозеева на месте разорвали.
Его затащили обратно в кабинет — бледного, перепуганного. Директор вытирал лицо платком, комкая его в трясущихся руках. Глаза у него бегали. В том, что он виноват, сомнений больше не оставалось.
— Так, — сказал Карасев, с презрением глядя на Ротозеева. — Собирайся и уходи.
Без пяти минут бывший директор ошалело уставился на него.
— Ты здесь больше работать не будешь, — тихо говоря каждое слово, сказал Карасев. — Община считает, что ты плохо относишься к нашим старикам. Мы тебе их доверили — а ты вот как! Зато сам икру жрешь, скотина. Пошел вон!
— Да вы, да вы… — забормотал Ротозеев.
— Это только начало, — со скрытой угрозой добавил Терновский; вся эта сцена его потрясла. — Мы еще перепроверим показатели здоровья у всех пациентов этого дома престарелых и подадим на вас в суд.
— Руки коротки! — вякнул Ротозеев, но прозвучало это неубедительно.
— У нас, если что, и юрист рядом, — поддержала жениха Маруся, кивнув на Наиля, потом посмотрела на Еву и добавила: — Точнее, два юриста.
Ева улыбнулась — ей это понравилось.
В общем, очень быстро Ротозеев сообразил, что сопротивляться бессмысленно.
Карасев посмотрел на него и сказал:
— Сроку тебе — неделя. Потому что праздники. Чтоб через неделю духу твоего на территории Моркинского района не было!
— Ну как же, у меня семья, дом…
— Дом у тебя до завтра купят, — сказал Карасев. — За это не беспокойся, и цену дадут нормальную. Мы не обманываем и не наживаемся. Но видеть тебя здесь не желаем — ни тебя, ни твою семью. Все.
Сказав это, он кивнул мне на прощание и молча вышел из кабинета. Ротозеев сидел за столом, обхватив голову руками, и слезы текли у него по щекам. Видимо, осознал наконец, что за серьезная сила этот Карасев. Поняли это и все наши — и прониклись.
А возвратившись в санаторий, мы обнаружили возле забора группу людей и большой фургон. Охранник стоял и виновато разводил руками, что-то пытаясь объяснить. Я подошел поближе:
— Что такое?
— Сергей Николаевич, — сказал дядя Юра. — Я вам звоню, звоню и дозвониться не могу.
Я удивился, полез в карман — и правда, телефон разрядился. За всеми переживаниями и не заметил.
— Извините, телефон сел. Так что тут у вас случилось?
— Да вот приехали, говорят, что привезли груз. А мне никто ничего не сказал. Вы мне не говорили, вот я и не знаю, что делать. Вам звоню, звоню…
— Мы из Казани, — сказал рыжеватый мужичок. — Фирма «Казань-Логистик», привезли вам сейф. Распишитесь и примите товар. Куда грузить?
— Какой еще сейф? — удивился я.
Пока я разговаривал, из остальных машин повыходили все и окружили нас.
— Что за сейф? — переспросил я.
— Ой, Сергей Николаевич! — охнула Ева. — Это я заказала.
— Зачем? — Я даже растерялся: у нас не настолько много денег, чтобы заказывать такой огромный сейф — он был размером почти с холодильник.
— Ну, для вашего порошка, — тихо пояснила она.
Я невольно восхитился: какая же она молодец, умница! «Вазорелаксин-икс» стоял у меня в запертой комнате. Но если те трое придурков сумели залезть во флигель, то, узнав об эффекте порошка, найдутся и другие желающие — взломают любую дверь. А так, в сейфе, его никто не достанет.
  
— Отлично, — одобрил я и велел охраннику: — Открывайте ворота! Кстати, погрузка оплачена?