Вадбольский 4 (СИ)

Я поморщился. Почему-то мальчишки думают, что чем больше женщина под ними стонет, то ей ух как хорошо и прекрасно. На самом деле всё брехня и притворство, мужчины рады обмануться и считают, что эти вот вопли лучшее доказательство их мужской мощи, и вообще они прям монстры в постели.
Женщины знают, что практически все мужчины вначале страшно обеспокоены мыслью, удовлетворит партнершу или нет, читают всякие руководства, обмениваются опытом, жадно слушают старших товарищей. С возрастом некоторых это перестаёт заботить, но большинство всё так же переживают и стараются соответствовать тому, чего от них якобы ожидают.
  
И женщины, чтобы поддержать в таких мужчинах уверенность, извиваются в постели, стонут, визжат, орут, демонстрируя, что вот уже в исступлении, спасибо, дорогой, ты прямо зверь, осчастливил!
Честно говоря, меня это и раньше не заботило, я книжный мальчик, нравилось искусство, науки, а не это вот всё, потому и не старался блистать в таком животном занятии. Просто трахался, влезал в брюки, быдло их называет штанами, и шёл домой.
Правда, и время было другое, все восхотели стать высоколобыми, а постоянно стараться кого-то трахнуть и бахвалиться, стало так же стыдно, как заниматься спортом, да ещё такими пещерными видами, как бокс, борьба или вообще бои без правил. Мол, трахаться и козел может, а вот покажи, как тензорные уравнения решаешь!
— Да-да, — повторил я вслух, — покажи, как тензорные уравнения решаешь!
— Чё-чё? — спросил Толбухин ошарашено.
— Хвост через плечо, — сказал я, — ты точно не английский шпион. А вот к Равенсвуду надо присмотреться.
Это я сказал потому, что Равенсвуд только что вошёл, остановился у порога, присматриваясь ко мне.
— Я рюсски дворянин, — возразил Равенсвуд с нарочитым акцентом, то ли научился юморить, то ли копирует кого-то. — Вадбольский, ты с каким оружием выступаешь?
— Сперва надо экзамены сдать, — сказал я.
— Ты точно сдашь, — сказал Толбухин. — И вообще, главное — турнир. К последнему бою обычно прибывает император, он же и награды раздаёт!
Награды он будет раздавать, подумал я мрачно. За турнир между курсантами. А неделю назад Наполеон Третий предъявил России ультиматум: увести войска из Дунайских княжеств и начать переговоры с Турцией. А наш император молодец, отверг ультиматум и разорвал отношения с Англией и Францией, даже не предполагая, чем это закончится.
Весной Англия и Франция официально объявят войну России, а император что, поедет на охоту ворон стрелять?
Зимняя сессия должна продлиться три недели, из них первую заняли консультации и экзамены. Одни сдавались легко, на некоторых зависал. К примеру, по географии нужно было знать все эти десятки, а то и сотни королевств, ханств, халифатов и кто с кем в союзе, а ещё у меня на руках бывал учебник с названием «Механика», но я в него даже не заглядывал, а это, оказывается, нужный предмет…
Пять дней, пять дней затратил на это потребное кому-то, но не мне дело, а затем сутки отдыха и начался турнир, из-за которого съехалось множество гостей со всей Империи. Родители многих курсантов тоже прибыли, решили не упускать зрелище боёв, где участвуют их отпрыски.
Жаль, нельзя выбирать себе противника, всё решает жеребьёвка, иначе я бы выбрал Горчакова, Толбухина или Равенсвуда и красиво бы продул им, чтобы вылететь в начале турнира, это же целая неделя в выигрыше!
А так моим противником оказался неизвестный мне курсант, ну как неизвестный, видел на занятиях, что-то серое и усердное, он в страхе смотрел на меня, когда мы вышли на арену.
Я подмигнул ему, он затрясся, похоже, готов сдаться, я тихонько шепнул ему:
— На тебя всёе женщины смотрят! Покажем красивый бой!
Пришлось постараться, подставляясь под его вроде бы страшные по мощи удары, я дважды падал, наконец выронил меч и вскинул руки, признавая поражение. Что творилось на трибунах не стал и смотреть, поспешно покинул арену через запасной ход, метнулся по двору к выходу из Лицея.
  
Глава 8
 
Сюзанна не сказала, а прокричала в священной женской разъяренности:
— Вадбольский!.. Думаешь, я не понимаю? Ты проиграл нарочито!..
— Разве? — спросил я в сибирскомФ изумлении. — Я так старался, так старался!
— Проиграть?
— Разве проигрышем, — возразил я высокопарно, — можно сорвать мимолетную улыбку одобрения с ваших сочных уст широкого алого рта, графиня!.. И чтоб вы меня наконец-то заметили!
Она сказала злобно:
— Вас трудно не заметить, Вадбольский. Наглые всегда на виду. Даже, когда прячутся.
Я сказал грустно:
— Но вы, графиня, меня в упор почему-то!.. Я поражён в самую глубину сердечной мышцы, причем одним ударом эпикарду, миокарду и эндокарду, как сапогом муху! Вы безжалостны, графиня!.. Давайте пообедаем, а то мне бежать надо.
Она окинула меня взглядом, полным подозрения, фыркнула:
— Вам всё равно придётся быть на финале турнира. Нет, не в качестве участника, эта честь только для сильнейших, а вы не они. На финале обещал быть император, Лицей — его идея, это вот всё под его личным покровительством. Присутствовать обязаны все курсанты, это великая честь!
— Куда я денусь, — сказал я тоскливо, — но нет невзгод, а есть одна беда — твоей любви лишиться навсегда!
Она отшатнулась, я пояснил торопливо:
— Это стих, ваше сиятельство, я бы никогда не осмелился к вам на «ты». А в стихах всё можно, поэты вообще люди бесстыжие.
Она усмехнулась, сказала саркастически:
— Тогда вы точно поэт. Но стих хорош. Чей?
— Да был такой Шекспир.
Она вздохнула, выдохнула, после паузы сказала с подозрением:
— Барон, я не знаю, что вы задумали, но на последнем дне турнира обязаны присутствовать! Будет перекличка.
— Буду, — пообещал я. — Ах, как жаль, как жаль, что я проиграл!.. Побегу топиться.
И в самом деле убежал, подошла к концу неделя, что я давал Софии на улучшение состояния Скалозуба.
Но прямо к нему поехать не удалось, по дороге наткнулся на Ротбарта, сына герцога и вообще рослого и мускулистого красавца что уже однажды отхватил от меня, но то было давно, а сейчас вот я проиграл схватку совсем ничем не примечательному курсанту, значит, тогда всё было случайностью.
— Ничтожество, — сказал он таким тоном, словно плюнул мне в лицо, — проиграть слабейшему на курсе?.. Ничего, закончим турнир и вышвырнем тебя, убожество, из Академии!
Я глубоко вдохнул, стараясь погасить быстро вспыхнувшую злость. Нельзя убивать, что хорошо и правильно, но в некоторых случаях я бы сделал исключения. Очень часто Ломброзо прав, иногда по щенку видно, кого надо было топить во младенчестве.
Но не только убивать нельзя, в Академии нельзя даже драться.
Скрипя зубами от злости, я перехватил его руку, задержал дыхание и сжал изо всей силы. Ротбарт вскрикнул, попытался выдернуть руку. Я отпустил, когда услышал лёгкий треск, а твёрдая кость под моими пальцами подалась, распадаясь на обломки.
— Нехорошо бить слабых, — сказал я с укором, — Как не стыдно?
И пошёл дальше, скорбно вздыхая и покачивая головой. Ротбарт визжал поросячьим голосом и баюкал руку с раздробленной костью. Попавшиеся по дороге курсанты провожали меня непонимающими взглядами, я бы ещё молитву прочел, чтобы уж совсем войти в образ.
Прямо от Лицея помчался к особняку генерала, он сам уже не в постели, а в глубоком кресле у стола, читает «Санкт-Петербургский вестник», посвежел, порозовел, даже мяса чуточку набрал, хотя саркопения должна бы активно противиться.
— Сергей Сергеевич, — сказал я бодро, — моё почтение!
Он поднял на меня взгляд покрасневших глаз, всё ещё болен, но уже на боевой тропе егеря к выздоровлению.
— А, — произнес он почти не старческим голосом, — тот непонятный курсант… Что ж, юноша, я своё слово держу. Вот список надёжных хлопцев, что в огонь и воду, хотя уже на пенсии. Я разослал указания и остальным явиться к вам для продолжения службы…