Другая жизнь. Назад в СССР-2 (СИ)

— Ты ж говоришь, в моей голове «пустыня с саксаулами», — я нервно похихикал, почему-то только сейчас серьёзно представив эту пустыню.
Это, что подростковый пофигизм был? А сейчас я «прозрел», понял «бренность бытия» и своё в нём место? С пустой, как барабан башкой?
— Ну и что? Ты к чему? Я что-то не пойму…
— Да, к тому, что я только сейчас понял, что ты можешь уйти, когда захочешь, а я останусь у «разбитого корыта». Ха-ха…
  
Однако мне, честно говоря, было совсем не до смеха. Страх сковал мою волю и стало невыносимо тошно. Если бы я где-то шёл или стоял, я бы, наверное, так и сел. Но я был у себя дома и после принятой ванны, и одетый в чистые треники и майку, возлежал на своей «Ладоге». Папа с мамой смотрели «воскресный» телевизор. Шёл фильм «А зори здесь тихие», первая серия. Фильм, хоть и старый, семьдесят второго года, но качественный и народом любимый.
Я тоже одним глазом косил в телевизор, так как лёг сразу к телевизору передом, к лесу задом. Но, как лёг, так и задумался. А как задумался, так и прифигел. Не-е-е… Правильно говорит мне мой «внутренний голос», не надо во всё это вникать, иначе — «перегорят пробки».
— Не оставлю, — буркнул «предок». — Мы в ответственности за тех, кого приручили.
— Ой-ой-ой, — ответил я ему на его бурчание и заснул.
* * *
За мои пятёрки в четверти и почти отличный аттестат за год, папа разрешил мне уехать с альпинистами на соревнования, но принял активное участие в моих сборах, хотя до выезда на Сучанскую долину было ещё две недели. Пришлось отпрашиваться и в крайкоме партии, где шла активная суета по подготовке спецсмены. Мне пришлось выдержать серьёзную осаду устроенную мне двумя инструкторшами отдела по идеологии, которые хотели меня упечь в лагерь уже сейчас, когда заканчивалась первая смена и должна была начаться вторая. Помощником вожатого… Ага!
В тумане и мороси мне проводить начало каникул не хотелось. Это я мог бы делать и дома лёжа на диване. У нас на Тихой было то же самое, что и на Шаморе. Одно море, чай… Хе-хе… Июнь и середина июля у нас это нечто с чем-то. Мы купаться-то начинаем только с начала июля. И то… Солнца, если нет, в тумане купаться грустно.
— Потом погода изменится, — как-то сказал «предок». — Такие чёрные туманы посветлеют. И даже в июне будет светить солнце.
Я в это мало верил, полагая, что «предок» меня успокаивает. Городницкий пел по теперешний Владивосток и его песню, услышанную мной из чьего-то окна, я запомнил и теперь любил исполнять на гитаре[1].
Опять же с помощью «предка» на гитаре у меня получалось играть всё лучше и лучше. Предок не очень чтобы был музыкантом, как он говорил, но аккорды знал и пел нормально. Не как профессионал, коих он узнал за свои жизни много и мог себя с ними сравнить, но, как он говорил, тембр его голоса слушателям нравился.
Его тембра мне услышать не довелось, а мой, изменённый подростковыми дисфункциями, мне нравился не очень, но ноты я держал. С детства ведь пел в разных хорах. Ну и что, что высокие ноты я брать перестал. И фиг с ними! Мне нравились песни Высоцкого и других бардов: Окуджавы, того же Городницкого, Визбора. Я специально на барахолке купил несколько бобин с, очень неплохого качества, такого рода, записями.
А в Женкиных записях нашлась плёнка на коробке которой было написано «Трофим». Однако никакого Трофима, как я не узнавал, в музыкальной приблатнёной плеяде исполнителей не было.
— Может Женька такой псевдоним себе придумал? — предположил я.
Песен было очень много и не все они терзали мой слух блатными интонациями, коих я терпеть не мог. Особенно с «одесским» акцентом. Так вот, некоторые песни эти мне сильно понравились. Песнь Женька исполнял без перерыва, как на концерте и под простую акустическую гитару. Как не странно, в памяти «предка» исполнитель Трофим нашёлся и оказался музыкантом из будущего.
Тут меня словно осенило. Мне стало понятно, что и в Женьку, когда он, э-э-э, попытался перейти в иной мир, внедрился какой-то «предок».
— Охренеть! — подумал я. — Это что же за десант такой из потусторонних миров. В Женьку, в меня… Может в когото ещё? ТО-то Женька вдруг в радиотехнике стал разбираться! А раньше ни бум-бум… Интересное кино получается. Значит Женька сейчас где-то на просторах Родины в нашу науку внедряет технологии будущего? Офигеть! Точно — технологии будущего! Иначе, что бы его прятали так глубоко? Офигеть!
Эта мысль меня просто поразила. Получалось, что я тут фигнёй маюсь, а Женька Родину спасает от научно-технического коллапса⁈ А может и от той, хм, «перестройки» ему удастся спасти СССР?
— Вполне возможно, что пытается, — откликнулся на мои размышления «предок». — Женька, как ты его описал, стал парнем деятельным и дюже умным. Хотя нигде больше, я имею ввиду другие миры, он большим умом не блистал. Дальше электрика нигде не поднялся. Да и пил много. Скорее всего, ему крупно повезло, что в его угасающий мозг попала чья-то матрица из параллельного мира. Причём повезло дважды. Во-первых, — он выжил, а во-вторых, теперь двигает науку.
— Не думаю, что он выжил, как личность, — проговорил с сомнением я. — Слишком уж он стал другим. Уж я-то его хорошо знал. И теперь понимаю, что к чему. И ели это так, а это так, то с Женькой можно поговорить, как он дошёл до жизни такой?
— Зачем? — удивился «внутренний голос». — Ты же хотел просто жить? Вот и живи! Видишь, как тебя обложили чекисты? Хочешь тоже туда? Он у них там сейчас, как птичка в клетке. Поёт, когда полотенце с клетки снимут. Как снимут, так и утро, хе-хе… Пшена сыпанули, и давай, чирикай. Оттуда, если попал, так просто не выйти. Сидит где-нибудь в «Новосибирске Пять», катается, как сыр в масле, но здесь мы его ещё долго не увидим. Да и увидим ли? Под какой-нибудь другой фамилией потом переедет в Москву и продолжит дожитие на государственную пенсию.
— Да, что я им могу дать? — удивился я. — Ты не великий учёный, как я понимаю, и не великий инженер. Что с тебя взять?
— Так, дружище, и думай, — сказал мне мой «внутренний голос». — И спи, давай…
* * *
На этом наши рассуждения о высоких материях закончились. Я разучивал песни. Причём, из иностранных взял, как и было рекомендовано «товарищами», пени «Битлз», благо, что «предок» все их когда-то знал и даже играл и пел… В молодости, конечно.
Пальцы мои окрепли, аппликатуру выучили, мозоли на подушечках пару раз слезли, я к гитаре привык, она привыкла ко мне. На всякий случай песни были перенесены в несколько тетрадок
Я скомпилировал на бобине сборник «моего» Битлз, слушал его и частенько подыгрывал, подпевая на разные голоса. Получалось прикольно, особенно если петь через микрофон и одновременно слушать в наушниках. Так голос настраивался лучше. Скомпилировал также сборник русских песен. Играл-пел и их. Так пролетела неделя, а третьего июля за мной заехали на «Жигулях» Татьяна, Костик и Глеб, причём, Миргородская сама была за рулём, и мы отправились в сторону города Находка.
Однако прямиком до Находки мы не поехали, а свернули в сторону Партизанска на дорогу, идущую мимо деревни «Стеклянуха».
— Это, между прочим, бохайское городище, — сказал Глеб, показывая пальцем на ровный вал, явно искусственного происхождения, идущий вдоль дороги.
— Да? А я всегда думала, что это дамбу от разлива реки поставили.
— Нет, Танюша, это бохаи. Тут много городищ. По всем рекам в Приморье их остатки. И чдурджени есть… У меня друг тут в семьдесят третьем участвовал в раскопках. Говорит, добра тут видимо-невидимо. Монет кучу выкопали. С дырками квадратными. Они тут до сорок первого года жили.
  
— До какого сорок первого, Глебушка? — удивилась Татьяна.
— До войны нашей. Их потом куда-то выселили.
— Кого, бохаев? — Татьяна развернулась к нам лицом. — Это ведь что-то древнее?
— На дорогу смотри, — сказал Костик, сидевший спереди. — Он тебе сейчас лапшу вешать будет, ты головой крутить, а мы в канаве очутимся.