Другая жизнь. Назад в СССР-2 (СИ)

— Ну, спой, пожалуйста.
Ну, спел.
— Приятный у тебя голос. А ещё что-нибудь?
— Не хочется сильно грустное, Станислав Куприянович.
— А что хочется?
— Про дождь, например.
— Про дождь? Есть такая песня?
— Почему нет? — удивился я и продолжил: — Щас спою…
— Дождь![3] Звонкой пеленой наполнил небо майский дождь.
Гром, прогремел по крышам, распугал всех кошек гром.
  
Я открыл окно, и веселый ветер разметал все на столе —
Глупые стихи, что писал я в душной и унылой пустоте.
Грянул майский гром и веселье бурною, пьянящею волной
Окатило: "Эй, вставай-ка и попрыгай вслед за мной.
Выходи во двор и по лужам бегай хоть до самого утра.
Посмотри как носится смешная и святая детвора."
Капли на лице — это просто дождь, а может плачу это я.
Дождь очистил все и душа захлюпав, вдруг размокла у меня.
Потекла ручьем прочь из дома к солнечным некошеным лугам.
Превратившись в парус, с ветром полетела к неизведанным, мирам.
И представил я: город наводнился вдруг веселыми людьми.
Вышли все под дождь, хором что-то пели, и плясали, черт возьми.
Позабыв про стыд и опасность после с осложненьем заболеть,
Люди под дождем, как салют, встречали гром — весенний первый гром.
Мы помолчали, потом Пырков сказал:
— Очень позитивная песня. Не слышал такую. Чья?
— Где-то услышал, — пожал я плечами.
— Хорошая песня, — покивал головой Пырков, и тут в палатку ворвалась целая толпа девчонок.
— Концерт! Почему без нас⁈
Они втискивались одна за другой, принося с собой неразбериху, гвалт, надувастики и спальники.
— Только без танцев сегодня, — простонала Катерина. — Я наползалась. Хорошо, что судья засчитает наши попытки.
— Это если дождь продолжится.
— У Находкинцев радиосвязь есть с портом. Говорят, шторм идёт.
— Хитрые. Тогда и ими запишутся их проходки, когда нас не было.
— Всё! Тихо! Тихо!
— А ужина, что, сегодня не будет? — спросил я.
— Ха! Какой ужин, маленький, костер не разжечь.
— Ничего себе — маленький!
— О! О! Смотрите! Это же Танька!
— Ух ты!
— Красавица! Глаза какие…
— Зелёные…
— У беды глаза зелёные! Такая песня есть!
— Хорошая песня!
— Знаешь? Знаешь такую?
— Песня, — сказал я, чтобы остановить галдёж и продолжил, тронув струны: — У беды глаза зелёные[4]. Не простят, не пощадят.
С головой иду склонённою,
Виноватый прячу взгляд.
В поле ласковое выйду я
И заплачу над собой…
Кто же боль такую выдумал,
И за что мне эта боль?
Я не думал, просто вышло так
По судьбе, не по злобе.
Не тобой рубашка вышита,
Чтоб я нравился тебе.
И не ты со мною об руку
Из гостей идёшь домой,
И нельзя мне даже облаком
Плыть по небу над тобой.
В нашу пору мы не встретились,
Свадьбы сыграны давно.
Для тебя быть лишним третьим мне
Знать навеки суждено.
Ночи, ночи раскалённые
Сон травою шелестят.
У беды глаза зелёные
Неотступные глядят.
— У, ты како-о-о-й, — сказал кто-то, когда я закончил.
* * *
[1]  https://vk.com/video209912506_456242740
[2]  https://vkvideo.ru/video-79153897_456239143
[3] Дождь —  https://vkvideo.ru/video-229499537_456239221?ref_domain=yastatic.net
[4]  https://rutube.ru/video/c9f97f373a5c575e6d154c18e58f144d/?r=plwd
  
Глава 9
 
— И у меня… И у меня… Спой про карие глаза.
— Нет такой песни… — сказал другой голос. Мне уже их было не разглядеть в той свалке, что они устроили у противоположной «стены» палатки.
— А у меня серые…
— Тоже нет такой.
— Про карие глаза есть.
— Какая?
— Эти глаза, напротив, чайного цве-е-та, — пропела Вика.
Я не всех девчонок знал по имени, а с этой был знаком.
— Точно! Споёшь?
Я попытался подобрать.
— Как начинается? — спросил.
— Эти глаза напротив калейдоскоп огней, — спел кто-то.
— А-а-а, ну, да… Вспомнил…
У меня, действительно, всплыли и слова, и мелодия, и голос Валерия Ободзинского. Я запел, кое-как подбирая аккорды[1], больше «налегая» на голос, который попытался сделать под «оригинал». Мощности не хватало, но интонации получались. Как и при синхронном переводе фильмов.
— Хорошо то как… Старая песня, а какая…
— Обожаю Ободзинского. Какая же она старая? Семидесятого года…
— А семидесятого — это не старая?
— Тогда тебе и «Вечная весна»[2] старая?
— Ну… Не очень…
— Не сможешь? — это уже ко мне.
Я аж поперхнулся. Уже «прокрутив» в голове эту песню, мне стало понятно, что это произведение не моё.
— Да, куда мне? — хмыкнул я. — Я, всё-таки не Ободзинский, а Миша Шелест. Да и орать там надо. Кхе-кхе… Давайте я вам, лучше про все глаза песню спою.
Начав настукивать по гитарной деке ритм лезгинки, я запел про «разные глаза»[3] на кавказский манер, имея за основу песню «Чёрные глаза». Ха-ха… Получилось весело. Особенно про красные глаза. Все смеялись от души. И пытались вспомнить у кого и когда бывали красные глаза. Отсмеявшись и исполнив песню раз пять, кто-то спросил:
— Это ты сейчас, что ли, придумал?
— А что тут придумывать? Тут же смысла на пять копеек… Чёрные глаза, я вашу маму знаю, серые глаза, я по тэбэ скучаю, красные глаза, как стоп-сигнал сверкают…
Девчонки снова стали гоготать, словно гусыни. Не удержался от смеха и Пырков, хотя старательно напрягался, но не смог устоять от заразительного девичьего веселья.
— «Я, вашу маму», это сильно! — сказал он, вытирая платком глаза. — Главное, — в нужном месте запятую поставить.
Так в шутках и песнях по заявкам прошёл вечер. Шторм бушевал. Били и сверкали молнии, сильно и рядом громыхало. Были включены два шахтёрских фонаря. Мне, для музицирования, свет был не нужен, по струнам я уже попадал и правой рукой и левой, но с ним было как-то «веселее». Я исполнил все песни из мультфильма «Бременские музыканты». Особенно всем понравилась «Луч солнца золотого»[4] и «Пусть нету ни кола и ни двора»[5]. Их пришлось петь три раза. А «йе, йе-йе, йе-йе»[6] — два. Часа два я веселил девчонок, аж голос осип, а Татьяна так и не пришла.
Наконец кто-то сказал, что: «парня заездили», «совести нет», а «вдруг завтра на стену», «со штормом так бывает, что раз и всё», и все потихоньку рассосались. Я достал большое банное полотенце, разделся и выскочил под ливень помыться. В трусах выскочил, но всё-таки удивил многих, кои ещё не спали, а какого-то лешего ещё шарахались по лагерю.
Приведя себя в чистое состояние, я открыл банку «Завтрака туриста», слопал половину, запил чаем, почистил зубы и стал ждать. По моей палетке хлестали струи дождя, через открытое сегодня «окно», которое выходило в противоположную от ветра сторону, были видны всполохи молний не собирающейся стихать, грозы, а у меня на сердце было светло и радостно.
Никто ко мне в эту ночь не пришёл. А может быть и приходил, но не стал будить? Не стали меня будить и утром. Да и зачем, если за брезентовыми, уже промокшими «стенами» палатки, продолжала бесноваться стихия. За пределами хлипкой преграды всё оказалось ещё хуже, чем вчера, но выходить на улицу требовали естественные процессы организма и я поскользил подошвами сапог по траве в сторону примитивного походного мужского «санузла». Мимо в разных направлениях скользили, изредка чертыхаясь и матюкаясь кто-то в плащах с опущенными на лица капющонами.
  
Кухня так и не функционировала, но на столе лежали банки с консервами и в большом толстом полиэтиленовом пятидесятилитровом мешке, в которых рыбаки солили рыбу, укладывая мешки в бочки, хлеб. И десятимиллимитровые фалы, и пакеты, и много, что ещё, добывалось у моряков за универсальную водочную «валюту».