Горячие руки для Ледяного принца (СИ)
Я лежала на спине. Не в мягкой постели под стеганым одеялом. На жесткой, узкой койке, покрытой холодной клеенкой. Голова была тяжелой, ватной, мысли — вязкими. Тело… тело было целым. Никакой боли в ребрах. Никакой слабости от потери дара. Только глубокая, всепоглощающая атрофия мышц и ощущение чудовищной, зияющей пустоты там, где только что билось сердце другого мира.
Я медленно, с невероятным трудом повернула голову на подушке.
Белая стена, облупившаяся кое-где. Синие занавески вокруг койки. Капельница, входящая в мою левую руку — ту самую, на которой должно было быть кольцо. И экран. На нем прыгала зеленая линия, сопровождаемая тем самым, ненавистным писком .
Больница. Реанимация? Палата интенсивной терапии.
Слова ударили, как молотом по стеклу. Холодный, липкий ужас пополз из живота к горлу, сдавил грудную клетку. Нет. Нет, нет, НЕТ! Не может быть!
— Доченька? Алисочка? Ты… ты слышишь меня? — Тихий, дрожащий от слез, бесконечно родной голос. Настоящий.
Я отвела взгляд от монитора, чувствуя, как слезы жгут глаза. Рядом с койкой сидела женщина. Лицо осунувшееся, изможденное, с глубокими темными кругами под заплаканными глазами, но сейчас озаренное немыслимым облегчением и робкой надеждой. Мама. Моя настоящая мама. Та самая, что провожала в университет в тот день.
— Ма… ма… — хрип вырвался из моего пересохшего горла. Голос был чужим. Слабым. Разбитым.
— О, Господи! Доктор! Она пришла в себя! Алиса заговорила! Она узнала меня! — Мама вскочила, схватив мою руку (настоящую, холодную, без следов тепла Кайлена) и судорожно сжала ее. Ее ладонь была теплой, но это тепло было другим. Привычным. Земным. Чужим. Не то тепло, что согревало душу.
В дверь ворвался мужчина в белом халате — молодой, с усталыми, но внимательными глазами. За ним — медсестра с деловитым выражением лица.
— Алиса? Алиса, ты нас слышишь? — Доктор светил мне в глаза ярким фонариком. Я морщилась, отворачивалась, свет резал. — Отлично! Зрачковая реакция в норме. Как себя чувствуешь? Что последнее помнишь до пробуждения? — Его голос был профессионально-спокойным.
Что помнила? Все. Ледяные покои и смертельный холод. Его боль, пронзающую мою душу сквозь прикосновение. Его холодные руки, постепенно становившиеся теплыми под моим даром. Объятия на башне под багряным небом. Поцелуй. Его слова. Кольцо … Я судорожно посмотрела на свою левую руку. На пальце — только бледный след от капельницы и пластырь. Никакого мерцающего ободка.
— К…ай…лен… — прошептала я, отчаянно вглядываясь в лицо доктора, ища хоть искру понимания, признания. — Где… он? Эйриден… Замок… Я сказала «Да»… Кольцо… — Голос предательски дрожал.
Доктор и мама переглянулись. В их глазах читалась тревога, жалость и… смущение. Как перед человеком, говорящим на непонятном языке.
— Доченька, ты была без сознания очень долго, — тихо, с дрожью в голосе сказала мама, поглаживая мою руку. — Тяжелая черепно-мозговая травма. Кома. Почти три месяца . Врачи… врачи уже почти не надеялись. Тебе снились… очень яркие, очень сложные сны. Мозг создавал целые миры, чтобы справиться с травмой. Но ты дома , родная. С нами. С мамой и папой. Ты выжила. Ты вернулась. — Ее голос сорвался на последних словах, и она прижала мою руку к щеке, ее слезы были теплыми и невыносимо чужими.
Сны? Нет. Нет, это не мог быть сон! Слишком реально! Боль была настоящей! Любовь — всепоглощающей! Тепло его рук в последний миг — оно было осязаемым ! Писк монитора заглушал мои мысли, навязчиво возвращая к этой холодной, плоской реальности.
— Нет… — застонала я, пытаясь приподняться, но тело не слушалось, мышцы не держали. Слабость была иной — не от потери дара, а от долгого бездействия плоти. — Это не сон! Он… он ждет! Я обещала! Я должна вернуться! Он подумает, что я… — Комок подступил к горлу. Что я умерла у него на руках в момент наивысшего счастья. Что его надежда рухнула в тот самый миг, когда расцвела. Я бросила его. Бросила в кромешной тьме отчаяния.
Писк. Писк. Писк.
Звук монитора был как пытка. Он отсчитывал удары моего настоящего сердца в этом чужом, бездушном мире. Без него. Без его любви. Без того тепла, что стало моим воздухом. Без кольца, которое было символом всего, что я потеряла.
Тусклый свет лампы. Потолок с паутиной трещин. Запах больницы — хлорки и лекарств. Прикосновение мамы. Все это было реальным . Осязаемым. Но оно не значило ничего . Пустота внутри, оставшаяся после утраты дара, теперь разверзлась в бездонную пропасть от потери всего . Потери его . Потери целого мира, который был моим истинным домом, моей судьбой, смыслом моего существования. Я чувствовала себя призраком, заточенным в чужом теле.
Медсестра поправляла подушку, ее движения были профессионально-безличными. Мама шептала слова любви, ободрения, рассказывала, что папа вылетел из командировки, что скоро приедет, что друзья звонили… Доктор говорил что-то о долгой реабилитации, о необходимости заново учиться ходить, о работе с психологом, о том, что «посттравматические сны» могут еще долго беспокоить.
Но я не слышала. Я смотрела в потолок, сквозь него, в воображаемое небо Эйридена, где, возможно, стоял сейчас на башне одинокий Король с кольцом в руке и разбитым на тысячу осколков сердцем. Слезы текли по моим вискам, горячие и бесшумные, растворяясь в подушке.
* * *Дни сливались в серую, мучительную вереницу. Реабилитация была адом. Заново учиться владеть своим телом — поднимать руку, сидеть, наконец, стоять у поручней, делать первые шаги, шатаясь, как пьяная. Каждое движение давалось с невероятным трудом. Физиотерапевты были терпеливы, но их оптимизм казался мне кощунством. Зачем учиться ходить здесь, если я бежала там? Зачем крепчать в этом мире, если мое сердце осталось в другом?
Родители были рядом. Папа примчался через два дня — седой, постаревший, плакал, обнимая меня, называя «солнышком». Их любовь была искренней, всепоглощающей, но она давила. Они так радовались моему «возвращению», что не видели — я не вернулась . Часть меня, самая главная, осталась там. Я была пустой оболочкой.
Психолог, милая женщина с мягким голосом, пыталась помочь. Говорила о посттравматическом синдроме, о сложных снах как механизме защиты психики. Предлагала рисовать «мир из снов», описывать его. Я пыталась. Рассказывала об Эйридене, о Вечной Зиме, о Кайлене, о его проклятии, о своем даре, о битве. Говорила на языке, который знала слишком хорошо для сна — описывала обычаи, детали быта, выражения лиц. Психолог слушала внимательно, делала записи, кивала.
— Очень детализированный мир, Алиса, — говорила она. — Очень богатый. Ваше сознание проделало колоссальную работу. Но важно понимать — это была защита . Пока тело боролось за жизнь, сознание создало параллельную реальность, где вы были сильной, нужной, любимой. Где вы могли спасти . Это распространенный феномен в случаях длительной комы.
— Но это было реально ! — спорила я, отчаянно чувствуя, как слова звучат безумно. — Я чувствовала холод! Боль! Его руки! Любовь! Это не мог быть сон!
— Ощущения во сне могут быть очень яркими, — мягко парировала психолог. — Мозг способен воспроизвести любые чувства. Даже боль. Даже любовь. Важно отделить этот прекрасный, целительный сон от реальности, в которой вы живы, здоровы, вас любят здесь .
Но как отделить? Как забыть его глаза? Его голос? Его последний поцелуй? Как забыть ощущение предназначения ? Я была Мостом . Мостом между жизнью и смертью. Я выполнила свою миссию — спасла Кайлена, сняла проклятие. И теперь… теперь я была выброшена за ненадобностью? Как использованный инструмент?
* * *Однажды, когда медсестра меняла повязку на руке (последствия долгого лежания), я увидела шрам. Тонкий, белесый, едва заметный. На запястье. Там, где у Аннализы был шрам от детской оспы, о которой упоминал Эдгар. Я никогда не болела оспой. В этой жизни.