Дом на Перепутье (СИ)

Только сознание начинало тонуть в тёплой и тёмной воде, как что-то резко дёргало меня, нет, не физически, а изнутри.
Я вздрагивала, сердце колотилось, и я с раздражением поворачивалась на другой бок, бормоча, что слишком много информации вредит нормальному сну.
«Если ещё раз, — подумала я, уже почти теряя грань между явью и сном. — Ещё один такой рывок, и я пойду, разбужу Батискафа, чтобы он своим нытьём, какая я редиска, усыпил меня, как колыбельной».
  
И тут это случилось снова.
Но на сей раз рывок был не внутренним.
Он пришёл извне.
Меня разбудил звук.
И не просто звук.
Это был низкочастотный гул, от которого зазвенело в ушах, и задрожали стёкла в окнах.
К нему примешивалось сухое, яростное потрескивание, будто ломались тысячи хрупких ветвей.
И поверх этого возникло злое, шипящее журчание, как от раскалённого металла, опущенного в воду.
Три звука в одном, сплетённые в угрожающую симфонию.
Затем появился приглушённый свет.
Он пробивался сквозь щели моей изящной шкатулки для украшений, из той самой, что стояла на туалетном столике.
Не мягкое свечение, а резкое, пульсирующее, цвета расплавленного золота и белого каления.
Оно билось изнутри, как сердце пойманной звезды, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, рваные тени.
Я села на кровати, не веря глазам.
Ледяная полоса страха пробежала по спине.
— Только не это… — выдохнула я, глядя на шкатулку, в которой лежало чёртово перо.
Золотое, красивое, проклятое.
Я не успела даже подумать о бегстве из спальни.
С оглушительным, сухим хлопком, от которого вздрогнул весь дом, шкатулка разлетелась на куски.
Осколки острые, как бритвы, со свистом разлетелись по комнате.
Один вонзился мне в плечо, другой оставил горячую царапину на щеке.
— Ай! — взвизгнула я больше от шока, чем от боли, и скатилась с кровати на пол.
Инстинкт кричал: беги!
Беги к Батискафу, к кому угодно!
Но ноги не слушались.
Я застыла, прижавшись спиной к кровати, не в силах оторвать взгляд от центра комнаты.
Там, в метре от разбитой шкатулки, в самом воздухе, возникло маленькое пятно.
Оно было цвета жидкого огня.
И оно не просто висело.
Ткань самой реальности вокруг него морщилась, чернела и испарялась с тихим, противным шипением, обнажая на миг мерцающую, невыносимую для взгляда пустоту, прежде чем дыра расширялась.
Оно расползалось с чудовищной скоростью, выжигая в воздухе арку идеальной, пугающей формы.
И из этой огненной арки, внутри которой плескалось море тьмы, не спеша, словно выходя на балкон собственного чертога, чтобы полюбоваться закатом над ничтожной планетой, шагнул он.
Тот самый мужик, в которого я зарядила подушкой.
Он был таким же, каким я его мельком запомнила, но в тысячу раз более… реальным.
Высокий, с плечами, будто высеченными из гранита, осанка, заставляющая вспомнить о падших архангелах и непокорённых вершинах.
Его волосы, цвета расплавленного обсидиана с прожилками золота, были идеально уложены.
Его одежды были строгие и тёмные, от которых веяло древней, безжалостной властью, они даже не пошелохнулись от перехода.
Воротник, выстланный золотыми перьями, слегка поблёскивал в свете, который всё ещё исходил от догорающей арки за его спиной.
Но больше всего удивили и испугали меня его глаза.
Угли, в которых плясали отражения далёких, вечных пожарищ.
Он обвёл ими комнату — мой разгром, моё испуганное лицо, осколки шкатулки.
Ох, его взгляд был тяжёлым, пронзительным, оценивающим.
Как взгляд коллекционера, обнаружившего в своей коллекции треснувший, но всё ещё любопытный экспонат.
Это был, мать его, феникс.
Собственной персоной.
Он не сказал ни слова.
Просто стоял, излучая тихий жар, от которого во рту пересыхало, а воздух начинал дрожать, как над костром.
Тишина после грохота и шипения была оглушительной и в тысячу раз страшнее любого крика.
Я поняла, что моя большая, красивая, новая жизнь в Доме на Перепутье только что сделала резкий, головокружительный поворот в сторону того самого апокалипсиса, о котором так любил ворчать Батискаф.
И на этот раз кот, кажется, ни капли не преувеличивал.
Он двинулся вперёд, в мою сторону.
Не шагал, а скорее передвигался бесшумным смещением пространства вокруг себя.
Пара шагов и он уже стоял прямо передо мной, у кровати, к которой я прижалась.
Я запрокинула голову, пытаясь охватить его взглядом целиком, и поняла: он просто гигант.
Мой метр шестьдесят пять казалось детской игрушкой рядом с этой высеченной из мрака и пламени глыбой.
Два десять или два двадцать?
Или вообще все два тридцать?
Он будто своим существом, аурой, был «выше» всего в этой комнате, выше потолка, выше самого понятия «потолок» и даже будто бы «выше» моего мира.
Он медленно склонил голову набок.
Это было похоже на движение хищной птицы, рассматривающей добычу с недосягаемой высоты.
И вдруг заговорил.
Ох, этот голос.
Если бы ангелы говорили с людьми, их голоса звучали бы именно так.
Это был бас, вибрирующий на самой грани слышимости, от которого дрожали не уши, а кости.
В нём была бездна, холодная и ясная, как космос.
Но в этой бездне плясали искры — тихие, шипящие нотки насмешки, высокомерного любопытства и… наслаждения моментом.
Моим испугом.
Моей абсолютной, кричащей беззащитностью.
— Маленькая Хранительница Узла, — произнёс он.
Слова прозвучало негромко, но заполнила комнату, вытеснив воздух.
Его глаза, эти угольные ямы с отражениями пожаров, скользнули по царапине на моей щеке, по ночной сорочке, по моим босым ногам.
— Я наблюдал, — продолжал он, и каждый слог был отполирован, как лезвие. — Ты суетная. Много пустых движений в этом месте.
Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться, просочиться в трещины моего сознания и растворить их кислотой стыда.
— Ты играешь в Хозяйку, будто ты — важная персона на этом крошечном перекрёстке.
В его голосе появилась сладкая, ядовитая жалость.
— Не ты играешь. Тобой играют. Это место терпит тебя. Жалкий фамильяр потешается над тобой. Даже твой собственный страх — более достойный собеседник, чем ты. Жалкий вид жалкого мира.
Я попыталась что-то сказать.
Возразить.
Хоть что-то.
Но язык прилип к нёбу.
Его слова не оскорбляли.
Они констатировали факты.
С холодной, неумолимой точностью хирурга, вскрывающего труп, он указывал на каждую мою слабость, каждый промах, каждую секунду сомнения, которые я сама от себя скрывала.
И преподносил это не как злобу, а как… милость.
Горькую пилюлю истины, которую я, такая глупенькая, обязана была проглотить.
— Я мог бы сжечь это места дотла одним дыханием, — сказал он почти ласково. — Превратить Перепутье вместе с тобой и твоими жалкими соседями в горстку пепла. Но это было бы… слишком просто и скучно.
Феникс смотрел на меня и от его взгляда у меня душа убегала в пятки, и то ей казалось, что надо спрятаться куда-то получше.
Он отвернулся, неспешно прошёлся по моей спальне.
За его спиной, в воздухе, оставался призрачный, мерцающий шлейф — лёгкое свечение, напоминавшее очертания исполинских крыльев, сложенных и скрытых от глаз.
Он потрогал кончиками пальцев брошенное на кресло платье.
Затем взял его, поднёс к лицу и… понюхал.
Я чуть не икнула от шока.
После он провёл пальцем по корешку дневника Осении, лежавшему на комоде, оставив на обложке тонкую, будто выжженную, полосу.
Потом вернулся.
И снова эта высота, этот взгляд сверху вниз, в котором читалось вечное право судить.
— Ты оскорбила меня, смертная, — произнёс он, и его голос был тише, но оттого ещё опаснее. — Моё перо оказалось в твоих жалких руках. И ты спрятала его в жалкий сосуд, как какую-то безделушку, не понимая, что это — осколок звезды, который мог бы выжечь тебе душу одним прикосновением, будь на то моя воля. Я хочу понаблюдать за тобой. Хочу понять… — он чуть склонился, и его дыхание, пахнущее озоном после грозы и пеплом от сгоревших миров, обожгло мне лицо, — … какой смерти ты заслуживаешь. Долгой и болезненной… либо мгновенной.