Сибирский папа

– Что ты, что? – рассердилась бабушка, пытаясь отобрать у меня фотографию. – Откуда она только здесь взялась, ерунда какая-то!..
А я всё рассматривала человека, стоящего рядом с мамой – нет, это точно не мой папа. Папа ростом почти с маму, чуть выше. Этот же человек был выше на голову. Папа симпатичный, с крупноватым носом, темноволосый. У этого человека были совсем другие черты лица, пышные рыжеватые волосы и… огромные пшеничные усы. Усы!.. А мама всю жизнь повторяет: «Терпеть не могу мужчин с усами! Не переношу!..» А замуж, судя по всему, вышла за человека с усами, да еще какими!.. Я была тогда уже достаточно взрослая, много читала, у меня хватило ума понять, что это – мамин жених или даже… муж. Ведь есть шанс, что она убежала со свадьбы (платье надела, сфотографировалась и… убежала), но небольшой. Скорее всего, я просто не знала, что мама когда-то выходила замуж за другого человека, не за папу. Бабушка ничего мне объяснять не стала, лишь сказала:
– Дай сюда фотографию. И никогда так больше не делай. Отобрали у тебя, значит, не нужно тебе это.
– А кто это… – начала я.
– Если хочешь что-то узнать, спроси у родителей, – отрезала моя милая добрая бабушка и унесла куда-то эту фотографию.
Я подумала: какие странные взрослые, ведь проще было бы взять и выбросить фото, если оно настолько вредоносное, а бабушка, судя по всему, пошла его перепрятывать. Я решила обязательно всё узнать, но к концу лета забыла об этом, потому что лето в десять лет было бесконечно длинное.
Бабушкина фамилия тоже была Тобольцева, у нее висели грамоты, на которых это было написано – бабушка всю жизнь проработала в школе и была заслуженным учителем. У меня никаких сомнений не возникало – не было повода, никогда не было – что я не родная дочь своего папы, а он мне не родной отец. Тем более, что я и правда на него внешне похожа. Чем-то… Мне все так говорят. Может быть оттого, что он меня любит, много времени проводил со мной маленькой, а я читала, что дети становятся похожими на тех, кто их воспитывает – не только по поведению, но и внешне, мимикой, даже чертами лица. Потому что природа материи – волновая. Электрон, не самая малая частица, – это уже сгусток энергии. А любовь – это волновая энергия, так мне объяснил папа-физик еще в раннем детстве, и я это хорошо запомнила. Неродной папа. Мой самый лучший, любимый неродной папа. От странных мыслей, не укладывающихся в голове, мне стало как-то нехорошо. Я оглянулась – тут же подошел официант.
– Можно мне чаю с лимоном или… – я подумала, – холодной минеральной воды?
Симпатичный официант, мой ровесник или чуть постарше, кивнул и неожиданно сказал, совсем тихо, так что я сначала даже подумала, что ослышалась:
– Здесь очень дорогая вода, посмотрите в меню.
– Да? – растерялась я. – Тогда просто чаю. Целый чайник, если можно. С лимоном.
– Сколько кусочков лимона?
– Три.
– Один кусочек – тридцать рублей.
– Тогда один, – вздохнула я.
Да, правда, дорогой ресторан. У нас в столовой в университете тридцать рублей стоит тарелка супа. И поэтому к нам иногда обедать ходят очень пожилые выпускники, бедные, не отложившие к пенсии копеечку на тарелку куриного супа.
Тот человек, мой биологический отец (надо ведь привыкать к этому слову!), почему-то назначил именно это место, скорей всего, не знал, как здесь дорого. Я так поняла, что он небогатый, даже наоборот. И сейчас боялась увидеть раздавленного жизнью человека. Что-то такое промелькнуло… Зря, наверное, я не предложила ему пообщаться по скайпу. Хотя у него, возможно, ни скайпа, ни компьютера нет, если он очень бедный. В провинции люди гораздо хуже живут, чем в Москве. Может быть, я что-то перепутала, и он ждет меня сейчас в каком-то другом кафе, там, где на тридцать рублей можно выпить чаю с бубликом?
Я взглянула на телефон, лежащий передо мной. Уже половина первого, а мы договорились на двенадцать… Не может ведь он так сильно опаздывать? Хотя я его совсем не знаю. Когда человек тебе пишет, ничего вообще не понятно. Написать можно всё, что угодно. По телефону мы разговаривали один раз, коротко, перед моим отъездом сюда, – он сам мне позвонил. До этого мы только переписывались, если это можно назвать перепиской.
  
«Здравствуйте, Анатолий, меня зовут Маша Тобольцева. Вам это о чем-то говорит?»
«Да».
Это была наша первая переписка. Поскольку он больше ничего не написал, я растерялась и тоже дальше ничего спрашивать не стала. Через несколько дней он мне написал:
«Привет, Маша Тобольцева, как дела?»
Я долго думала, что ответить, и не придумала. А что я могу ответить на такой вопрос человеку, от которого я родилась, никогда не видела в жизни (по крайней мере, я этого не помню!), сама его нашла, и который, как я понимаю, ничего вообще обо мне не знает. Мама так и сказала: «Он знает только то, что ты есть. Зачем тебе это, я не понимаю. Он для тебя никто. И ты для него никто». Мама редко бывает так категорична, и я слегка опешила. Ведь я на самом деле ничего не знаю – почему они расстались, как, что было после того, как фотограф опустил камеру на свадьбе, запечатлев маму в фате и длинном платье. Была ли сама свадьба, сколько они прожили… Вдруг мама села на трамвай в свадебном платье и уехала, сказав: «Пока!» – моя веселая, решительная мама? Тайна за семью печатями, и даже бабушка, любимая и самая лучшая, всегда учившая меня честности, уклончиво, но твердо сказала: «Я говорить ничего не буду, и не спрашивай». А спросила я ее только через год после того, как первый раз увидела эту фотографию.
Мне было одиннадцать лет, я приехала к ней на лето, залезла в комод, где лежала коробка со старыми брошками, красивыми пуговицами, всякими необыкновенными мелочами, которые почему-то мне очень нравились в то время – нравилось рассматривать их, придумывать про каждую какую-то историю, увидела фотоальбом и – вспомнила. Зимой я болела, на Новый год мы к бабушке не поехали. И весь год я ни разу не вспоминала о той фотографии и о человеке с пшеничными усами. Как это может быть? Я объясняю себе так – это было что-то неприятное, странное, сам человек мне совсем не понравился, то, что он стоял рядом с мамой, а мама была в свадебном платье, с цветами в руках, мне тем более не понравилось, и было совершенно непонятно. Поэтому память моя просто блокировала это.
Я достала альбом, покрутила его, стала листать. Где-то же должна быть эта фотография? Я же не придумала её? У меня на самом деле память отличная, иногда даже слишком. Можно помнить избирательно, совершенно не обязательно запоминать какую-то ерунду, а я помню всё. Я пролистала весь альбом. Там было довольно много фотографий юной и очень серьезной мамы, студентки, аспирантки, были несколько фотографий молодых мамы с папой и со мной маленькой, но ни одного фото того человека с пышными усами не было. Я подошла к бабушке и напрямик спросила (учила же она меня не бояться правды!):
– Почему ты спрятала ту фотографию? Он кто?
Бабушка пожала плечами:
– А ты не спросила у Валентины?
– Нет.
– Почему?
– Забыла.
– Вот и я забыла, кто это.
– Ба!..
– Маша! – Бабушка, вздыхая, покрутила головой. – Нет, я не хочу вмешиваться. Я и тогда была совершенно не согласна… И я не знаю, кто был прав… Мне-то казалось, что Толя хороший человек… Может быть, я чего-то не знала? Ты ведь знаешь свою маму. Она мне могла чего-то важного и не сказать!
Я ровным счетом ничего не поняла из того, что сказала бабушка, и… снова забыла об этом. Не то чтобы совсем, как в первый раз. Но было ясно, что ничего приятного и интересного мне взрослые не расскажут. Прошел еще год или два, и однажды, когда мама сетовала, что я не люблю физику, как папа, и биологию, как она, и вообще непонятно, что люблю и чем собираюсь заниматься по жизни, и в кого я такая пошла, я возьми и скажи:
– Может быть, я просто похожа на того человека, с кем ты стояла на свадебной фотографии? Это кто? Мой отец?
Я не знаю, почему и кто это спросил, но точно не я. Или если я, то какая-то другая я, которую я совсем не знаю. Ведь иногда бывает так, что поступки совершаешь вроде ты, а вроде и не ты. Словно кто-то или что-то руководит тобой – постороннее, либо живущее внутри тебя, но тайное, до поры до времени никак себя не проявляющее, о существовании чего ты и не догадываешься.