Сибирский папа

– Хорошо… – нерешительно ответила я отцу. – Только давай попозже. Я сама приеду. Ведь у меня есть машина.
– То ли еще будет! – хмыкнул отец. – Машина – это ерунда! Кстати, эту придется отдать, а завтра возьмем другую.
– В смысле отдать? – не поняла я.
– Ну… Не переживай, короче, там свои сложности. Мы по-другому решили. Мне человечек этот слишком много должен, пусть чуть-чуть еще покрутится. А так получается, что он одной машиной все свои проблемы решил. Ты какую машину хочешь? Заказывай.
– Я – никакую, – вздохнула я. Что-то мне это не очень всё нравится.
– Машенька, Машенька!.. – заторопился отец. – Ты не вдавайся! Это всё нормально. Всё будет хорошо и даже лучше. Приезжай хоть в час ночи, только включи дальний свет и навигатор. И мне позвони, чтобы я навстречу тебе выехал. Мало ли что… Машинка у тебя золотая…
Я пожала плечами, хотя отец и не мог меня видеть. Вот в чье поле я точно попадаю, так это в его.
– Хорошо, – ответила я.
– Вот и ладно! Целую тебя! Жду!
– Пошли, – обернулась я к Гене, который внимательно слушал весь наш разговор.
– Я нагуглил про твоего отца, рассказать?
Я даже остановилась.
– Ну ты и маньяк… Зачем?!
– Тебе хотел помочь… Ты же говорила, что не знаешь, чем он занимается…
– Я просила тебя?
Гена, широко улыбаясь, кивнул. Я только руками развела.
– Ну, и чем он занимается?
– Я не понял.
– В смысле «не понял»? А что ты тогда «нагуглил»?
– У него какие-то ООО и еще он председатель советов директоров двух небольших банков…
– А какие ООО? Чем занимаются?
– Что-то с торговлей… Снэки, кажется…
– Снэки?! Ты ничего не путаешь?
– Нет. Кстати, это очень выгодное дело. На этом люди себе наживают состояния. Смотря сколько снэков продать. На Западе, по крайней мере, так. И в Корее.
– Понятно.
Меньше всего мой отец похож на продавца снэков. Снэки – «доедки» или «заедки», как называют их мои родители. Вадик как-то пристрастился их покупать и грызть во время еды, а мама, обычно совершенно равнодушная к таким бытовым мелочам, завелась, стала отбирать, выбрасывать эти пакетики с химической едой. Папа удивился, но поддался.
Мне же с тех пор, как я увлеклась экологией как концепцией жизни, маленькие плотные пакетики из неперабатываемого пластика с непонятными предметами, вроде бы съедобными, специально обработанными химиками, чтобы они возбуждали пищевые рецепторы, кажутся чудовищным изобретением нашего времени, одним из крохотных, но крайней зловредных чудовищ нашей больной цивилизации. И мне хватает мозгов, чтобы понимать – пока всё упирается в выгоду одного-двух человек – производителя и продавца, последнего обычно даже больше, потому что у него дело гораздо проще и выгоднее, – земля наша будет болеть и страдать. И будем болеть мы, часто не подозревая этого до поры до времени.
Мои родители, мало интересующиеся историей и политикой, совсем не социалисты, воспитали меня в мягком, естественном понимании того, что капитализм – это гораздо естественнее, чем общественная собственность и, соответственно, плановое хозяйство. Конкуренция – в природе вещей, так устроена вообще жизнь… Так да не так – поняла я, когда начала взрослеть.
В саду побеждает самый сильный сорняк, всегда. Никогда ни одна роза не забьет сныть, или борщевик, или даже полезную в чем-то крапиву. Вся человеческая культура – и материальная, и духовная, это не бессмысленная и жестокая борьба за свою собственную выгоду, а прежде всего разумное созидание. Беспощадная, оголтелая, бессмысленная с точки зрения общего блага борьба за свою собственную выгоду – это вовсе не двигатель прогресса, а наоборот. То, куда сейчас подошла наша цивилизация – на край, за которым – войны, болезни, перенаселение, нехватка питьевой воды и что-то очень страшное – это результат того, что огромный человеческий организм – семь-девять миллиардов (никто точно не знает, подсчитать невозможно) начал пожирать самое себя и губить свою среду обитания. Это сложнейший вопрос, который волнует меня на сегодняшний день больше всего, я и рада, что у меня есть единомышленники в других странах.
  
– О чем думаешь? – Гена заглядывал мне в лицо.
– О бедах человечества.
Гена насупился, не поверил. Я вздохнула – не могу сейчас доказывать то, что в другой ситуации было бы очевидным. Если бы Гена чувствовал меня так, как мои родители чувствуют друг друга. Я решила вернуться к теме, которая меня волновала сейчас не меньше, чем глобальные беды Земли и ее обитателей.
– Ген, может, ты ошибся, не понял чего-то насчет моего отца? Мне казалось, что он чем-то гораздо более серьезным занимается.
– Я целый вечер сидел! – обиженно ответил Гена. – До трех ночи!
– Молодец, хакер! – хмыкнула я. – Спасибо!
– Пожалуйста, я же ради тебя это делал.
– А два других ООО?
– Там вообще что-то непонятное, но мне показалось, что это перепродажа леса.
– Леса?!
– Ну да, а что такого? Многие сейчас лес перепродают…
– В смысле рубят и продают?
– Не сами. Ну, я не знаю… Какая тебе разница?
Я решила, что Гена наверняка что-то не так понял. Ни снэки, ни вырубка леса не могут быть делом моего отца. Он порядочный, надежный, в нем есть уверенность, сила, что-то очень правильное и, главное, близкое мне. Я спрошу его и, я уверена, окажется, что он занимается чем-то полезным и хорошим – строит, восстанавливает заброшенные заводы. А если и продает, то что-то нужное – полезные продукты, одежду или мебель. Гена наверняка не туда посмотрел, не то прочитал. Или вообще говорит всё нарочно, чтобы позлить меня – у него это самая любимая пристройка. Злить и потом удивляться, почему же я не разговариваю голосом Дюймовочки, и не улыбаюсь робко, и не хлопаю длинными синими ресницами, на которых блестят капельки слез и росы.
Кащей тем временем прислал мне сообщение, в котором был только знак вопроса. Как это верно. Если очень коротко определить мое самочувствие сейчас, то как раз знак вопроса и получится.
Я хотела вернуться в гостиницу в приличное время, когда еще не поздно будет ответить что-то Кащею и, может быть, встретиться с ним… Не в номере, в кафе на первом этаже, например. Зачем? Как трудно иногда самой себе говорить правду.
– Маш… – Гена обогнал меня и встал передо мной.
– Что?
Геник попытался обнять меня, уже не первый раз за сегодняшний день. Думаю, он тренировался дома. Потому что делал каждый раз одни и те же движения, промахивался и стукал меня по голове.
– Гена… – Я аккуратно сняла его руку со своего плеча. – Очень неприлично обниматься на улице.
– Никто не видит… – растерянно сказал Гена.
– А вон та женщина?
– Где? – оглянулся Гена.
– Вон, в окне!.. Снимает нас на телефон, пошлет твоей маме. Что скажет мама?
Гена стал всматриваться, а я убыстрила шаг. Почему иногда он кажется мне интересным человеком, а иногда просто дебилом, у которого не работает часть мозга, отвечающая за нормальные, естественные человеческие реакции? Я – жестокая, злая, вредная и нечестная? Я остановилась. Гена как раз догнал меня.
– Гена, послушай…
Гена неожиданно закрыл уши и стал громко напевать известную французскую песню из мюзикла. Шедшая мимо пожилая женщина покачала головой:
– Как хорошо! Надо в консерваторию поступать!
– Гена, Гена… – подергала я его за рукав. – Успокойся!..
– А что ты хотела сказать?
Как он понял, что я хотела честно ему сказать: «Прости меня, пожалуйста, не ходи больше за мной, я тебя не люблю»?
– Послушай… – Я смотрела в веснушчатое лицо Гены. Никогда не обращала внимания, что у него столько крупных веснушек, они его не портят, наоборот, придают милый и растерянный вид. Может быть, они сегодня выступили? На ярком июльском солнце? Еще у него длинные рыжие ресницы. И красивые глаза. И я его не люблю. Но сказать этого не могу. Минута прошла. – Ладно, пошли.
– Маш, Маш… – Чему-то очень обрадовался Гена, осторожно взял меня под руку. – Можно мы так пойдем?