Сибирский папа
– У вас всё хорошо? – В комнату заглянула мама, взявшаяся мыть несчастного Антипа, который укусить маму не может и только страдает от мытья, умоляюще глядя мне (мне! – не маме!) в глаза. Моя мама, никогда не повышающая голос, отличается мягкостью обращения и завидной твердостью характера.
– Обсуждаем женихов, – пояснила я маме.
– Ладно, погрейте там что-нибудь поесть. Вареники были старые… те… с дачи… – кивнула мама, явно думая о чем-то своем. Потому что если она пошла мыть Антипа, совершенно чистого, чистоплотного, домашнего кота, (который последний раз выходил на улицу неделю назад на даче, посидел задумчиво у крыльца и вернулся обратно), то это значит, что у нее зреет какое-то невероятно изящное решение, и ей надо побыть одной, без второй половины своего мозга, без моего папы.
– А про Гену-баритона ничего не хочешь узнать? – поддела я папу.
– Очень хочу. Но пойдем, и правда, сварим вареники. В холодную воду класть, да?
– В горячую, пап! Ты же физик, ты что! В холодной слипнутся!
– Да? – так удивился папа, что я от внезапно накатившей нежности прижалась к его спине.
Вот какой чудак-человек, ведь это всё искренне! Что хорошо с моими родителями – они как дети – те, которые еще не знают многих законов окружающего мира. Как они могли такими остаться, прожив по сорок лет и двадцать из них как минимум прожив физиками? Не знаю. Но я знаю, что это всё правда.
Вот неужели он не хочет вкусно есть, как все? Я зареклась готовить в нашем доме. Классе в седьмом я неожиданно полюбила готовить. Читала в школе на скучных уроках рецепты, сохраняла их, пробовала что-то стряпать, заменяя манкой всякие загадочные ингредиенты вроде «сарго», бабушкиным вареньем – все свежие фрукты, которые нужно было класть в пироги зимой, солеными огурцами – авокадо, яйцами – диковинные утиные печенки и еще что-то, что даже с объяснением было непонятно и недоступно. Мама с папой быстро съедали то, что я приготовила, а потом брали из шкафа сушки, наливали себе огромный чайник невкусного, вчера утром спитого чая и отправлялись, довольные, в свою комнату, искать самое красивое решение какой-нибудь задачи. И никогда – никогда! – не удивлялись, меня не хвалили, бабушке не рассказывали, какая я умница, и, самое главное, утром никогда не помнили, что вчера вечером я приготовила на ужин.
И я готовить перестала, тем более, что в начале восьмого класса у меня в школе появились одновременно два ухажера – друзья Трясов и Панюськин, оба видные, яркие, оба чуть-чуть ку-ку, так бывает очень часто – смотришь на парня, ах, какой красивый, думаешь, а начинает говорить – всё. Ку-ку из города Баку. Бакинцы тут ни при чем, это просто присказка моей мамы. Они с папой придумывают что-то вроде этого, и оба хохочут от всей души, как будто им двенадцать лет. Я в таких случаях, даже если мне и смешно, не смеюсь до последнего – из принципа. Иногда не выдерживаю, потому что мама как начинает смеяться, то может смеяться по-настоящему до слез, а Вадюша прекращает обычно смеяться раньше, ему уже не так смешно, но он хочет, чтобы смеялась его любимая Валюша, моя хорошая и любимая мама, и он повторяет и повторяет свою или ее собственную шутку, от которой маму вдруг так разобрало. И они хохочут, а я смотрю на них молча и радуюсь.
Конечно, у кого еще есть такие чудо-родители, как у меня, Валюша и Вадюша, оба без пяти минут доктора наук, молодые, веселые, с чудо-мозгом, поделенным напополам?
Это, кстати, почти правда. Потому что они, если не могут существовать уж полностью, как один организм, это природой не предусмотрено, но как единый мозг – существуют. Если загораются – то оба, если ходят скучные и раздраженные в воскресенье, значит, оба не могут найти решение. Наука, конечно, знает такие удивительные интеллектуальные тандемы. А я и без науки вижу, что это какая-то единая, загадочная энергетическая система – мозг моих мамы и папы. Только в этой системе не предусмотрена такая часть, как я. Поэтому я существую автономно и не слишком переживаю – система же меня любит, заботится обо мне, волнуется, если я заболеваю. Но система сама по себе, а я – сама по себе. И тут уж ничего не поделаешь.
* * *– Зря ты так мало вещей с собой взяла! – совершенно нелогично посетовала мама, которая вообще может приехать на отдых без вещей – как было однажды зимой, когда мама с папой решили отдохнуть в подмосковном доме отдыха для восстановления сил очень пожилых и уставших людей – в центре геронтологии, иными словами.
Почему они выбрали именно такой вид отдыха, до сих пор для меня остается загадкой. Но мама приехала туда совсем без вещей, потому что пока мы собирались, она читала необыкновенно интересную книгу, которую папа ей купил на каком-то книжном развале.
Книга называлась «Биофизика для студентов вузов», и была переводом японского учебника на русский язык. Мама то и дело хваталась за голову, смеялась, возмущалась, говорила: «Так-так-так…», теребила папу: «Вадик, ты только послушай… Нет, ну надо же, ведь вообще-то это наоборот… Что, они по потолку там ходят, что ли? Это – липид, ты понимаешь? Он что, сам себя так нарисовал? Автопортрет? Ничего не понимаю, почему ион магния вдруг не участвует в аутодефосфорилировании? Может, перевод неправильный?» И в результате приехала в дом отдыха в январе в осенних сапожках и трикотажной толстовке с голубым зайцем. Папа не проследил за ее одеждой, потому что все-таки не удержался, подсел к ней и тоже стал удивляться, смеяться, восхищаться и возмущаться тем, как японцы излагали привычные для моих родителей вещи.
И сейчас, стоя на перроне, мама вдруг пеняет мне, что я взяла мало вещей.
– Мам, я же не на отдых еду, на конференцию. И тащить много не хочу.
– Но ты же… – Мама осеклась, украдкой взглянув на папу. – Ты же там вроде…
– Моя электричка! – увидела я приближающийся красно-серый поезд, аэроэкспресс, который должен был отвезти меня в аэропорт с Павелецкого вокзала.
Мама кивнула.
– Давай мы все-таки тебя в аэропорт проводим, а, Мань? – Папа обнял меня. – Ну что ты одна потащишься с большой сумкой! Надо было на машине тебя отвезти, пробок уже нет…
– Не одна, пап, вон ребята с факультета, – кивнула я на группу ребят, стоящую поодаль, в которой с ужасом разглядела… Гену-баритона. А он-то что здесь делает? Он никогда не интересовался экологией. Пришел меня провожать? С таким огромным чемоданом? Гена не любит экологию, но зато Гена очень любит сюрпризы!
Гена как раз лихо сдвинул ярко-зеленую кепку с надписью «Грин.ру» и, увидев меня, разулыбался своим огромным ртом так, что его большая челюсть задвигалась во все стороны. Понятно, что Гене для пения нужна такая крупная и подвижная челюсть, звук лучше проходит, но для жизни это большая проблема. Иногда челюсть у него заедает, во время хохота или зевка, и тогда Гена вправляет ее руками.
– Это тебе машет вон тот мальчик? – вдруг заинтересовалась мама. – Какой некрасивый…
– Почему? – неожиданно для самой себя вступилась я за Гену.
– Потому что урод, – вздохнула мама. – Генетические уродства передаются по наследству, запомни.
– Он хорошо поет, мам!..
– Пение может не передаться, а челюсть передается.
– Конечно, – кивнул, посмеиваясь, папа. – Человечество деволюционирует, деградирует то есть. Поэтому скорее уродство передастся, чем талант.
– Да вы что, вообще, что ли! – Я посмотрела на озабоченно переглядывающихся родителей. – Я уезжаю на три дня, а вы взялись мне лекции по генетике читать! Я не собираюсь с Геной детей заводить, не переживайте!
– Я очень переживаю, дочка, – сказал папа, поправляя мне волосы и крепко держа за плечо.
Мама обняла меня с другой стороны, а я увидела, как от группы студентов отделился высокий стройный молодой человек и, отбросив назад красивые пепельные волосы, направился прямиком к нам. Не хочет же он сказать, что он тоже едет? Вот папа как в воду смотрел… Или это вообще не он? И зачем он подходит к моим родителям?