Сибирский папа

Вторая на карачках подползла поближе и стала задираться к китайцу, невысокому, ладненькому, и он вместе с тремя девушками из их делегации смотрели на нее, как на говорящее животное, и смеялись. Байхэ разводила руками, смущенно улыбаясь, и было неясно, стыдно ей или тоже смешно и от этого стыдно. Понятно, что проституток в Китае тоже хватает, в императорском Китае проституция была официальной частью социальной жизни, но иностранцы ведь всегда кажутся смешнее, чем свои, даже маргинальные личности.
Профессор экономической географии, который рассказывал нам об особенностях национальных экономик и социальных структур, связанных и с историей, и со своеобразием местности, говорил, что мы не должны забывать при общении с китайцами, что мы для них прежде всего… варвары. А потом уже симпатичные собеседники, милые девушки, умные парни и так далее. Если он и преувеличивал, суть от этого не меняется. Ведь мы тоже с трудом преодолеваем барьер «они» – «мы». На Запад смотрим снизу вверх, на Восток – свысока. Даже проститутки в камере провинциальной полиции.
Из камеры меня все провожали, поднимали кулаки, говорили вслед: «Держись». А полицейский вывел меня из коридора, протянул мне мою сумку, мокрую, грязную, с оборванным ремешком (как мне удалось ее схватить с земли в последнюю минуту?), отдельно – телефон с треснувшим стеклом и грязный паспорт – на первой странице четко отпечаталась чья-то нога.
– Всё ваше? – небрежно, но не хамски спросил полицейский.
– Да, – удивилась я.
Как оперативно… Как они нашли в куче вещей именно мою сумку? Пересматривали документы? И оставили отметку в паспорте «Сидела в кутузке вместе с другими бузотерами», наступив рифлёной подошвой ботинка. Я углядела среди груды курток, кепок, платков и сумок розовую сумку Байхэ и очень обрадовалась не меньше, чем своей сумке.
– Маша…
Я обернулась. В дверях стоял отец, то есть Сергеев. В полицейском отделении он выглядел как-то по-другому. Я не успела понять, что изменилось. Но несколько часов назад в ресторане это был приятный, уверенный в себе человек и… всё. А сейчас передо мной стоял жесткий, властный хозяин. И капитан, совершенно неискренне улыбаясь, сказал ему:
– Извините, Анатолий Сергеевич, зря она полезла…
– Всё уже! – отмахнулся отец и обнял меня за плечо, как раз за то, которое болело. Я поморщилась и отодвинула его руку.
– Что?
– Больно.
Он прищурился и посмотрел на капитана. Тот развел руками:
– Мы их не трогали, сами драку затеяли. Арабы эти всё. Китайцы. Косоглазые! Что им у нас здесь надо?
– Слушай… – Отец выразительно коснулся виска. – Лучше сейчас всех скопом выпустить, как будто ничего не было. И извиниться за ошибку.
– Я-то что? – вздохнул капитан. – Не было такого приказа.
– А кто вообще приказал всех забрать?
Тот пожал плечами, показал глазами наверх. Где, интересно, верх у этого капитана? Две копейки получает, столько грязи и ужаса видит, столько лжи и несправедливости, каждый день…
Машина отца стояла прямо во дворе отделения, то есть его пустили сюда. Он ее помыл за то время, пока у нас была конференция и последующие неприятности, и она сверкала сейчас нежно-шоколадными боками и огромной тяжеловатой мордой. Изящный танк, похожий на самого хозяина, на моего, биологического, отца. Да, так будет правильно.
– Ты имеешь отношение к полиции? – спросила я.
– Косвенное, – усмехнулся отец. – Только в том смысле, что без полиции иногда никак. Приходится иметь к ней какое-то отношение.
– Ясно.
– Не думаю, что тебе что-то ясно.
– Почему? – нахмурилась я.
– Не так выглядишь. Рука болит?
– Не сильно.
– Хорошо, садись в машину, разберемся.
– А остальные?
– Их скоро выпустят.
– Я не могу так уйти. – Я остановилась около машины.
– Не глупи.
– Я не могу уехать, – повторила я. – У меня там друзья. Я не знаю, как с ними поступят.
– Давай так. – Отец мягко, но твердо взял меня под руку, ту, которая не болела. – С ними поступят очень хорошо. А ты сейчас не будешь осложнять ситуацию. Видишь вон там люди? Это телевидение, они снимают нас из машины. Намечается приличный скандал. А он никому не нужен.
  
– Ты работаешь в администрации города? – спросила я.
– Я просто работаю в этом городе, Машенька. И живу здесь, – улыбнулся отец. – Всех выпустят, по одному, не переживай. Перед кем надо, извинятся. Вон, смотри, еще двух девушек выпустили.
Я увидела, как на самом деле из отделения вышли обе индианки, с ними тот же капитан, он что-то говорил, широко разводя руками. В гости приглашал, может быть… «Приезжайте, гости дорогие, всегда вам рады…»
Отец увидел мои сомнения.
– Ну, хорошо. Не надо бузить сейчас, так яснее? Еще вон выходят. Сначала иностранцев выпустят. То есть, дочка… – Отец замолчал на секунду. – Слушай, как приятно, черт побери, это произносить… Садись, пожалуйста. Я понимаю, что мое слово пока для тебя ничего не значит, но я даю слово, что их выпустят. Подожди… – Он набрал номер и показал мне экран телефона. Написано было «Олег», а ниже – три большие буквы «МЭР». – Олежа, озвучь для дитя, оно не хочет уходить из кутузки… Нет, мы во дворе. Озвучь, что остальных… гм… – он глянул на меня, – участников локального конфликта тоже выпустят.
– Выпустят, – сказал Олежа по громкой связи очень недовольно, но твердо.
– Сегодня?
– Да сейчас их выпрут оттуда!
Олежа не рассчитывал, что его слышно на всю округу, или ему было всё равно. Мэр добавил несколько крепких словечек, и я поняла, что он крайне сожалеет, что разрешил проведение конференции в университете, также сожалеет, что на свете есть китайцы и индийцы, и они решили приехать сюда и всё ему испортить. Про местных заводил, из-за которых всё, собственно, и произошло, он даже не заикнулся.
– Я должна дождаться своих, – сказала я, на всякий случай отходя подальше от машины.
Я видела, что отцу не очень нравится, что я спорю, но он тона не поменял, говорил со мной дружелюбно и тепло.
– Давай так. Пока суть да дело, выпьем где-нибудь кофе, ты умоешься и, если хочешь, вернемся сюда или я отвезу тебя в гостиницу. Или давай сразу к врачу.
– Нет, пройдет. Не так сильно уже болит.
– Тогда выпьем кофейку.
Я, поколебавшись, кивнула. Я видела, как из отделения вышли еще несколько ребят, Гены среди них не было.
В небольшом кафе на набережной мы с Сергеевым были одни. Я умылась, на секунду с сомнением посмотрев самой себе в глаза в зеркале. Я правильно всё делаю? Не знаю. Ничего вообще не знаю. Наверное, правильно.
Мы сели за единственный столик на улице.
– Вот, как ты хотела – и реку видно. Ты романтична?
– Скорее, нет.
Отец внимательно смотрел на меня, отпивая кофе. Я взяла себе облепиховый чай и сейчас с некоторым сомнением смотрела на мутно-желтую жидкость, довольно приторно пахнущую.
– Пей! Что? Невкусно? Возьми что-то другое. – Отец слегка поднял руку, не оборачиваясь, и около нашего стола тут же появилась официантка, как по волшебству. – Обычный чай заварите. Маша, – он положил руку мне на ладонь, – я был неправ все эти годы, что послушался Валю. Я думал – она мать, она имеет право, моя мама тоже так всегда говорила – твоя бабушка, которую ты не успела даже узнать, видела только в бессознательном возрасте. Не помнишь ведь бабушку?
Я покачала головой: «Нет».
– Так вот, мама говорила: «Женщина, если она порядочная, всегда права, по определению». Мама когда-то приучила меня так думать. А Валя, наверное, была неправа. Вот у тебя мир был не разорван, правда? А сейчас?
– Не знаю, – я искренне это сказала. – Но ничего плохого в моем мире не случилось, когда в нем появился ты. – Я невольно засмеялась. Ну вот, я и назвала его на «ты», незаметно для себя.
Отец вздохнул.
– Ладно, я вообще о другом хотел с тобой поговорить. То есть ты хочешь сказать, что тебя настолько интересуют проблемы даже не экологии – я слышал часть из того, что говорилось на вашем митинге, записи появились в Интернете сразу же – а всей мировой политики?