Очень киллерское Рождество (ЛП)

Он бы меня бросил. Как и все.
Но он всё ещё здесь, и, судя по освещению, уже за полдень. Звучит, наверное, жалко, но я благодарна. По крайней мере, я не одна в Рождество.
Я перекатываюсь на спину и потягиваюсь, а он берёт меня за руку и целует внутреннюю сторону ладони неожиданно нежным жестом. Он продолжает, осыпая поцелуями внутреннюю сторону моего предплечья, пока у меня не побегут мурашки — настолько чувствительна моя кожа под жаром его губ.
  
— Полагаю, ты чем-то расстроена, — говорит он между поцелуями, его тёмные глаза бегают вверх. — Тогда мы сделаем что-нибудь другое. Что-нибудь специально для тебя.
Я качаю головой, не понимая.
— Например?
На его лице пробегает быстрая и лукавая улыбка, когда он всасывает в свой горячий рот кожу на внутренней стороне моего локтя, окрашивая её в красный цвет.
— Что-то вроде рождественского подарка, только я буду дарить его тебе каждый день. Я такой милый, видишь? Настоящий хранитель.
Его рот перемещается к моей груди и оставляет ещё один след, посасывая так сильно, что немного жжёт. Я смотрю на свою руку. Всего вижу три засоса, и он занят тем, что оставляет ещё один на моём животе.
— Что ты делаешь?
— О, просто дружеское напоминание. Так что, когда увидишь себя в душе, вспомнишь обо мне.
Пятый засос остаётся прямо у моего бедра. Закончив, он садится на корточки и изучает моё тело. Его член твёрд, основание спрятано под копной тёмных волос. Я слегка ахаю, когда вижу это, низ живота горит от предвкушения.
Роули поднимает взгляд и улыбается.
— Ты прекрасна, Пруди.
Мои щёки мгновенно вспыхивают, и я отвожу взгляд, смущённая, но довольная.
— Эм. Спасибо?
— Тебе не нужно благодарить меня за констатацию факта.
Он двигается быстро, положив ладони на внутреннюю сторону моих бёдер, чтобы раздвинуть их. Он протискивается между ними, вытянувшись всем телом и лёжа животом вниз, согнув ноги, чтобы они не свисали с матраса. Он целует мою тазовую кость, затем бедро, а затем его пальцы ныряют мне между ног и раздвигают меня.
— Ой!
Я смотрю на него, не зная, что делать. Просто так… Так жарко, почти развратно. У него тёмная голова, его лицо совсем рядом, и я вспоминаю, какой мокрой я была, и какая она была липкая, и он…
И он облизывает меня. Его горячий язык скользит прямо по моему телу, и он мычит от удовольствия, пожирая меня долгими, жадными движениями.
— О боже…
Я откидываю голову на подушку, но почти сразу же поднимаю её обратно. Мне хочется смотреть. Он такой великолепный, его тело вытянуто, мышцы спины играют, когда он поднимает мои бёдра, чтобы проникнуть глубже. У него округлая и мускулистая задница, и я снова поражаюсь, насколько этот мужчина горяч.
Кого волнует, что он убийца? Никто, кто его увидит, не заподозрит его. Красота — значит доброта, а он был очень добр ко мне. Возможно, я несовершенна, в чём-то сломлена, но его доброта ко мне для меня важнее любой жестокости или зла, причинённого другим людям.
— Роули!
Он усмехается, не отстраняясь. Мой клитор у него во рту, и он сосёт, тщательно и жадно, пока я не начинаю дрожать, а мои бёдра не начинают двигаться в поисках большего трения. Он регулирует темп, ускоряя его, язык атакует меня в такт посасывающим губам.
Я кончаю резко и быстро, выгибаясь на кровати. Мокрое, обжигающее удовольствие разливается по всему телу, и на один блаженный, невозможный миг мне кажется, будто его рот охватил меня. Словно я внутри него.
Его губы блестят, когда он выныривает, чтобы глотнуть воздуха, и торжествующе ухмыляется, глядя на моё ошеломлённое лицо.
— А теперь тебе не нужно принимать душ, — говорит он с лукавой ухмылкой. — Я тебя вымыл.
Я недоверчиво качаю головой, мысли путаются.
— В душ. Точно. Думаю, стоит.
Но я не двигаюсь с места. Моё тело кажется вялым и тяжёлым, я чувствую себя более расслабленной, чем когда-либо за последние месяцы. Напряжение, которое я испытывала, растаяло, и я наслаждаюсь ощущением того, что мне этого достаточно. Роули придвигается ближе и целует меня в плечо, а затем игриво прикусывает зубами.
— Нет, не принимай душ. Накинь что-нибудь, чтобы никто не увидел тебя голой в окно, на всякий случай, и пошли. Тебе нужно поесть.
Я позволяю ему стащить меня с кровати и накинуть на меня старую, растянутую футболку, которая прикрывает тело до середины бедра. Роули надел свои чёрные боксёры, взял меня за руку и повёл вниз по лестнице.
Я останавливаюсь на полпути, поднося руку ко рту. Повсюду мерцают рождественские огни, яркие и красочные, а перила увешаны мишурой, которая сверкает на свету.
— Счастливого Рождества, — самодовольно говорит Роули. — Тебе нравится?
Киваю, проводя рукой по мишуре. Он смеётся, одним быстрым движением подхватывает меня и несёт вниз по лестнице в прекрасную рождественскую страну чудес.
Он использовал все украшения, хранившиеся на чердаке, и не только те три коробки, которые мы изначально взяли. Должно быть, он пошёл искать ещё, пока я спала, потому что вижу старые фигурки эльфов и крошечные снежинки из папье-маше, которые мои бабушка и дедушка перестали доставать с чердака много лет назад. Повсюду вокруг нас мигают и мерцают огни, а над каждой дверью развешаны вечнозелёные гирлянды. На кухне над столом висят большие витражные снежинки, подвешенные на тонкой прозрачной нити.
Когда он отодвигает для меня стул, тот звенит маленькими колокольчиками.
Я не сажусь. Благодарность переполняет меня, но ещё сильнее — смятение. Мне хочется понять, зачем он всё это сделал, потому что это бессмысленно.
Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Никто.
— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, хватая его за руки так, чтобы он оказался лицом ко мне. — Скажи мне! Я должна знать.
Он становится серьёзным, тёмные глаза изучают моё лицо, пока он наконец не кивает.
— Потому что ты сказала, что хочешь этого.
Я качаю головой, злясь и раздражаясь, потому что этого не может быть. Это неуместная причина.
— Люди никогда ничего не делают только потому, что я этого хочу, — говорю я, и это звучит как обвинение. Мне кажется, он лжёт, возможно, пытается меня как-то обмануть. И всё же, ложь ли это? Не знаю. Всё это невозможно и безумно.
— Да, — говорит Роули, его голос низкий и спокойный, тогда как мой всё больше срывается на визг. — И я буду продолжать делать то, что ты хочешь. Разве ты не понимаешь? Я остаюсь, Пруди. Я твой. И я сделаю всё, что смогу, чтобы ты была счастливой. Самой счастливой.
Я качаю головой в беспомощном недоверии. Он тяжело вздыхает и берёт меня за руку, играя с моими пальцами.
— Это из-за родственных душ? — спрашиваю я, прищурившись. — Ты правда в это веришь?
Он улыбается, немного грустно, очень понимающе и невероятно сбивающе с толку.
— Да. Ты моя. Моя, чтобы заботиться о тебе, радовать тебя, любимая. Моя, чтобы исцелять, возможно. Моя, чтобы показывать, как ты прекрасна и важна.
— Любимая, — повторяю я глухим эхом. — Ты не можешь меня любить.
— Нет? — в его глазах сверкает что-то тайное и понимающее, чего я не понимаю. — Знаешь что, милая. Давай жить одним днём, хорошо? Просто позволь мне быть рядом, готовить тебе еду, доводить тебя до оргазма и давать тебе то, что ты хочешь и в чём нуждаешься. И через месяц ты снова скажешь мне, могу ли я любить тебя или нет.
— Это безумие, — качаю головой.
Но он лишь пожимает плечами.
— Тогда давай будем сумасшедшими. Я думал о яичнице на завтрак, ведь яйца — единственное съедобное в твоём холодильнике. У тебя ещё есть половинка луковицы, которая совсем немного подвяла, так что я её и использую. Ты пьёшь кофе или чай за завтраком?
  
Я встряхиваюсь, этот безумный разговор, к счастью, закончен.
— А, чай. Я не пью кофе. И я могу приготовить завтрак. Ты же вчера готовил.
Быстрым и сбивающим с толку движением Роули усаживает меня в кресло, накидывает мне на плечи одеяло и суетится на кухне. Я наблюдаю за ним с праздным любопытством, думая, что мне следует что-то предпринять, может быть, выставить его из дома. Или вызвать полицию, верно? Я всё ещё могу. Наверное, мне стоит.