Очень киллерское Рождество (ЛП)

Я всё ещё стою на складной лестнице, когда возвращается Роули, теперь поющий чистым, тёплым баритоном.
— Фа, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла!
Я смотрю на него. Это так странно, ведь мой дедушка тоже пел. Мы каждый год вместе наряжали дом к Рождеству, и он всегда напевал рождественские гимны.
На короткий, пугающий миг я задумываюсь о том, что Роули, возможно, не существует. Я всегда наполовину проживала свою жизнь в вымышленной реальности, так что нетрудно предположить, что в момент горя мой разум погрузился в безумную фантазию.
  
И всё же, стала бы я на самом деле фантазировать о том, чтобы провести Рождество с убийцей?
— Что случилось? — спрашивает он, останавливаясь в нескольких шагах от меня.
— Ты просто… — качаю головой, не в силах выразить все эти странные, неясные мысли, мелькающие в моей голове. — Ты поёшь.
— И тебе это не нравится? — спрашивает он, не расстроенный и не раздражённый, а просто с любопытством.
Я беспомощно качаю головой.
— У тебя красивый голос. Просто… я не знаю.
Его губы расплываются в улыбке, и он поднимается, останавливаясь на одну ступеньку ниже меня. Даже сейчас он выше меня. На мгновение мне кажется, что он что-то скажет, но он лишь улыбается шире, обхватывает меня руками за талию и поднимает.
Я взвизгиваю от шока, когда Роули поворачивается в узком пространстве, прижимаясь ко мне всем телом, чтобы протиснуться. Он ставит меня на пол у лестницы, чуть в стороне, и снова поднимается за остальными коробками.
— Смотри, перед нами пылающий Йоль…3 — поёт он, а я смотрю ему вслед, чувствуя, как покалывает кожу в том месте, где он держал меня.
  
Глава 7
 
— Какие красивые, — говорит Роули. Я оборачиваюсь и вижу, что он держит в своей большой ладони одного из бабушкиных ангелов, белую фигурку, такую маленькую и замысловатую.
— О, это вязаные крючком ангелочки! Моя бабушка делала их по четыре каждый год: две для себя и дедушки, одного для моей мамы, хотя та никогда не приезжала, и одного для меня. Я всегда вешала их на ёлку.
— А это?
Он достаёт фигурку оленя из солёного теста, которую я слепила в шестнадцать лет. Краска местами облупилась, но выглядит до сих пор хорошо. Я улыбаюсь и беру её у него из рук.
— За эти годы я много чего сделала из солёного теста, — объясняю я, вертя в руках тяжёлую фигурку. — Видишь? Это моё.
Моё имя, Пруди, нацарапано на животе оленя. Роули наклоняется, чтобы рассмотреть, и по моей спине пробегает дрожь, потому что он снова так близко. Кажется, я никогда ещё не ощущала так чужую близость. Как будто я всегда инстинктивно чувствую расстояние между нами. Это странно.
— Пруди? — спрашивает он с широкой улыбкой. — Как мило.
Я пожимаю плечами, немного довольная, немного грустная.
— Да, ну, так меня называли мои бабушка и дедушка. Для всех остальных я была просто Пруденс. Не настолько популярная или известная, чтобы получить прозвище.
Он отрывает взгляд от оленя и смотрит на меня, отчего мне приходится подавить внезапный вздох, когда мой желудок наполняется трепетом. Это не очень приятно, но я не могу отодвинуться.
— Могу ли я называть тебя Пруди?
Киваю, не успев обдумать вопрос. Вопрос кажется странным, и, отворачиваясь от него, я на мгновение задумываюсь, почему. Мой разум проясняется, когда я не тону в его тёплых глазах.
Какое ему дело, как меня называть? Что бы между нами ни случилось, всё закончится к утру. Он исчезнет, как только станет безопасно вернуться к своим преступным делам, а я… я выживу. Как-нибудь.
— А тебе не всё равно? — спрашиваю я, притворяясь, что поглощена разматыванием длинной гирлянды. — Как меня называть?
Он смеётся, а я отважно смотрю на него. Божечки. Почему этот мужчина такой красивый? И, что ещё хуже, почему он с каждой минутой становится всё привлекательнее?
— Конечно, мне не всё равно, глупышка, — говорит он, с нежностью качая головой. — Это твоё имя. Это важно.
Что-то тает в моей груди, и я отвожу взгляд, словно обожглась. Мне не нравится волна уязвимости, которая поднимается во мне от его слов.
Важно. Честно говоря, я никогда не могла сопоставить это слово с собой. Куда бы ни шла, я была просто частью окружающего мира, незначительным и часто невидимым фоном. Миру было всё равно, существую я или нет. Возможно, я была важна для моих бабушки и дедушки, но с их уходом… я потеряла свою значимость.
И вот он, убийца, возвращает мне её, как будто это не проблема. Мне страшно принять его подарок, поэтому я просто пожимаю плечами и иду на кухню.
— Будешь чай? — спрашиваю я, не глядя на него.
— Да.
Когда он уверенными шагами идёт за мной, я закусываю губу и поворачиваюсь к нему. Чай был лишь предлогом, чтобы сбежать.
— Почему ты преследуешь меня?
Он склоняет голову набок, скрещивая руки. Мышцы перекатываются и выпирают под его обтягивающими рукавами, создавая нелепое и отвлекающее впечатление. Я так отвыкла от мужского общества, что он поражает меня любой мелочью, и это раздражает.
— Потому что мне нравится быть рядом с тобой, — говорит он, и лёгкая улыбка играет на уголках его губ. — Покажи мне, какой ты любишь чай. Мне очень любопытно.
Это уже слишком. Я топаю ногой, морщась от боли в пятке. Без обуви эффект совершенно не впечатляет.
— Слушай, не знаю, в какую игру ты играешь, но можешь остановиться, — шиплю я, боль разжигает мой гнев. — Я же тебе помогла, правда? Так что, пожалуйста, оставь меня в покое на пять минут. И что бы я, в конце концов, сделала? У тебя же мой телефон.
Он смотрит на меня серьёзно, и мне трудно выдержать его взгляд, несмотря на всю мою ярость. Его испытующий взгляд ощущается почти физически. Никто никогда не смотрел на меня так пристально, словно пытался раскрыть что-то глубоко внутри. Я с тревогой жду, жалея, что вообще что-то сказала. Было бы гораздо лучше, если бы он просто проигнорировал меня.
— Я не играю в игры, — наконец говорит он, тщательно взвешивая каждое слово перед тем, как произнести его. — Но понимаю ситуацию: я ворвался к тебе домой без приглашения, угрожал ножом и связал тебя, а теперь веду себя совершенно иначе. Ты напугана и растеряна. Прости. Я всё испортил.
Прежде чем я успеваю остановиться, мой гнев утекает через ступни, и я остаюсь на месте, полностью сбитая с толку и трепещу. Мне бы хотелось злиться на него, но у него есть сверхъестественная способность обезоруживать меня.
— Не понимаю, — тихо признаюсь сквозь сжатое горло. — Чего ты хочешь?
— Много чего, — он делает шаг ближе, и мне вдруг становится трудно дышать. Я смотрю на его брови, каждый волосок тёмный, блестящий, идеальный. Смотреть ему в глаза — значит тонуть. — Больше всего я хочу сделать тебя счастливой. Ты спасла мне жизнь. Это очень важно, знаешь ли.
Я сдаюсь и опускаю взгляд. Он же… испепеляет меня взглядом. Его взгляд мягок и полуприкрыт, и когда он высовывает язык, чтобы облизать нижнюю губу, оставляя на ней влажный след, я не отстраняюсь. Не могу.
Он колеблется, приоткрыв рот, словно он хочет что-то сказать. В его глазах что-то есть такое, какая-то тоска. Я уже видела этот взгляд раньше — в зеркале.
Я тоже чего-то хочу. Вещей, которые всегда кажутся недосягаемыми, достижимыми для других, но никогда для меня.
Я почти потеряла надежду, что когда-нибудь смогу их получить. Но что, если получится?
  
Разве это так плохо — утонуть? Всего на одну ночь? В конце концов, Рождество же. Каждый заслуживает подарка.
— Знаешь, чего ещё я хочу? — спрашивает он, и его голос становится хриплым и ласкает мои уши, словно бархат. — Поцеловать тебя.
Я моргаю один раз и ничего не говорю. Кажется, я забываю, как дышать.
— Ты позволишь мне, Пруди?
Соблазнительный рокот его вопроса обжигает мою кожу, словно ласка. Я всё ещё не дышу. Этого не может быть.