Хозяйка пряничной лавки

Воистину, от такого муженька и в прорубь сбежишь. Только – не дождется! Если уж бог, судьба, вселенная или еще какие высшие силы дали мне второй шанс – грех было бы сливать его в угоду чьим-то желаниям.
Тем более желаниям такого товарища, который мне вовсе не товарищ.
Как его хоть зовут-то?
– Анатолий Василич, куда же вы! – послышался из-за двери женский голос с плаксивыми интонациями. – На кого же вы Дашеньку-то мою бросаете?
  
Значит, тут я тоже Даша. Удобно, не придется привыкать к новому имени. Ветрова по мужу, а мужа – чтоб его! – зовут Анатолий Васильевич.
– Вы же у нее единственная защита остались…
Защита и оборона, ага. От него бы кто защитил. Впрочем, по всему, недолго мне осталось ходить замужней. Оно и к лучшему. Ославит на весь уезд? Грязь не сало, высохло и отстало, ради того, чтобы избавиться от этого мерзавца, можно и потерпеть.
– С тех пор как батюшка ее опочил… – Женщина всхлипнула.
Я тихонько вздохнула. Всю свою жизнь я пыталась найти мать, чтобы у меня была хоть какая-то семья. Хотя и понимала, что искать ее бесполезно. Про отца и смысла думать не было. И здесь я снова сирота, только, судя по всему, лишилась родителей совсем недавно. Ладно хоть тетка есть.
И, самое главное, я – есть.
А какая я?
Я выползла из кровати и пошатываясь побрела к окну, у которого стояло что-то похожее на туалетный столик.
Да… не модель.
Но и не жирная. Крепко сбитая, я бы так сказала. Тот типаж, когда и коня на скаку, и в горящую избу… но выглядеть стройной будет лишь исхудав до такой степени, что седалищные бугры начнут продырявливать одежду. Довольно милое личико, если не обращать внимания на болезненную бледность и синяки под глазами. Натуральная блондинка, но и ресницы и брови достаточно заметны. Вот голову надо вымыть. И… Да и самой бы вымыться неплохо.
– Батюшке ее нужно было думать, когда убивал и мошенничал, с кем его дочка останется, когда его посадят.
Интересно, «батюшка» такой же убийца и мошенник, как я – потаскуха? Или на самом деле?
– Так всегда же было, муж – первая защита. Захар Харитонович для того дочку за вас и выдал. И на приданое не поскупился…
Ветров расхохотался.
– Приданое? Купеческими деньгами покупать дворянскую честь?
Так… Он меня достал. Даже силы откуда-то взялись.
Я прошагала к двери, толкнула ее со всей дури. Дверь ударилась во что-то мягкое, послышалась нецензурная ругань. Я с трудом удержалась, чтобы не показать мужу язык.
– Раз дворянская честь не продается, не соизволишь ли ты вернуть мне мое приданое?
– Приданое? Ты смеешь вспоминать о приданом? После того как вы меня обманули?
– Да рази ж мы… – плаксиво протянула тетка.
Ветров отмахнулся от нее будто от мухи, продолжая смотреть на меня так, будто хотел испепелить на месте.
– Твой отец обещал, что к следующим выборам его старший сын станет председателем дворянского собрания!
– Тебе-то что с того? – Как же кружится голова! До чего унизительно и некстати быть слабой! – Тебя-то это явно не касается.
– Еще как касается! – взвизгнул он. – Твой братец, когда бы стал председателем, подвинул бы Северского, который меня не выносит!
– А у него нет причины? – фыркнула я.
Не знаю, что там за Северский, но мне и четверти часа общения хватило, чтобы тоже перестать выносить этого типа.
– Он зазнавшийся, самовлюбленный ублюдок… Должность моего родственника открыла бы мне возможности! И я бы их не упустил!
– Не упустил возможности воспользоваться грязными купеческими деньгами. Заработанными убийствами и мошенничеством.
– Заткнись! Я не знал!
Может, и правда не знал.
– Так где они, Анатоль? Где деньги? Грязные деньги, которые стали моим приданым? Если тебе не нужна жирная купеческая дочка и дворянская честь не продается, верни их.
Если «мой» батюшка – мошенник и убийца и это доказано судом, имущество наверняка конфисковано. Но даже если бы я знала, что мои сундуки ломятся от золота, Ветрову не оставила бы ни копейки. Из принципа.
– Я потратил на вашу семейку два с лишним года! Твое приданое хоть как-то компенсировало это.
– То есть ты его растранжирил, – кивнула я.
Кто бы сомневался.
– Это была плата за то, что ты вошла в высшее сословие! В дома, куда иначе тебя дальше кухни бы не пустили! Это плата за право носить имя Ветровых!
– Плата фальшивым свидетелям, которые подтвердят мою измену, ты хотел сказать?
Все-таки не зря я в свое время любила историю, хоть потом пошла учиться совсем по другой специальности. Что-то в голове осталось.
Тетка ахнула. Муженек стиснул кулаки. Я не унималась.
– Сдается мне, батюшка здорово проторговался. Что ж, я станцую на столе от радости, когда нас разведут. А теперь – вон из моего дома!
– Анатолий Василич, не слушайте, бредит она…
Слушать он и не собирался – шарахнул дверью так, что с потолка посыпалась побелка.
И не успела я опомниться, как опять схлопотала по лицу. Теперь уже от тетки.
Я оцепенела от неожиданности. Да что у них здесь за мода такая!
– Взбесилась ты, что ли! Ласковое теля двух маток сосет, а ты! Нет чтобы порадоваться – пришел проведать! Нет, чтобы приласкать да ублажить!
Она снова размахнулась, но в этот раз я поймала руку.
– Ублажать? Этого? Да его поленом отходить, и то много чести…
Тетка дернулась, вырываясь. Я не стала удерживать. Еще не хватало драться со старухой.
Интересно, сколько ей на самом деле лет? Обрюзгшая, со скорбными складками у рта, с лицом человека, который забыл, когда в последний раз радовался хоть чему-то. Немолода, судя по голосу, но…
Я проглотила слова, которые вертелись на языке, и добавила куда тише:
– Тетушка… Ты действительно считаешь, что нужно ублажать человека, который…
Который меня ударил – но и тетка меня ударила, так что вряд ли для нее рукоприкладство – аргумент.
– …вслух пожелал мне сдохнуть?
Пусть она любит не меня, а другую Дашу. Должна же любить? Или, как муж, рассматривает ее – теперь уже меня – только как источник денег?
Она всплеснула руками.
– Так мало ли что мужик в сердцах скажет? Батюшка твой вон и на язык невоздержан был, а рука до чего была тяжелая! Так что ж с того? Он муж, над всеми домочадцами господин.
Пожалуй, я и без господ проживу.
– Матушка твоя мудрая была женщина. Гневается муж – она ему с поклоном стопочку поднесет.
– С цианидом, надеюсь? – не удержалась я.
Тетка пожевала губами, переваривая незнакомое слово.
– С закусочками. Потом чаю нальет, с медком, пирогов сладких подаст. А как от наливочки-то разморит да от пирожка сладкого все слипнется, так, глядишь, и мужик добрый да ласковый стал.
Она промокнула глаза краем платка.
– Жаль, не успела она тебя научить, как с мужиком правильно обходиться. Вот и творишь…
– Вот пусть тот медок отцу на том свете все и склеит, – проворчала я. – И мужу на этом. По мне, чем такой муж, так лучше вовсе никакого.
– Ополоумела, как пить дать ополоумела! – запричитала тетка. – Господи, за что мне наказание такое на старости лет? Муж в могиле, детки в могиле, сестра в могиле! Думала, хоть племянникам на старости лет порадуюсь, так один в могиле, второй на каторге, а ты…
Она разрыдалась.
Я смотрела на плачущую чужую женщину. Толстую, немолодую – хотя, по моим меркам, она не должна быть вовсе уж старой – и пыталась найти в себе… Что? Любовь? Так я ее едва знаю. Сочувствие? Наверное, где-то оно было. Где-то там, за слабостью, одышкой и страхом.
Потому что страшно мне было до головокружения. Я одна в чужом теле. В чужом мире, где женщина в ответ на побои может лишь с поклоном поднести ужин.
  
Рассчитывать не на кого, кроме самой себя, а я сейчас и на ногах-то не слишком крепко стою. В самом что ни на есть прямом смысле. В голове опять противно зазвенело, и замерцали мушки перед глазами.
Стук копыт с улицы прервал мои мысли.