Бешеный

Жандармы уводили связанным не бомбиста, а всего-навсего Армана Вьялара, шестнадцати лет, приютского мальчика. Мелкого воришку, которого в Ванне будут судить за соучастие в поджоге. И отправят в тюрьму в Эйсе. Вместе с его тринадцатилетним братом.
Конвоиры вышагивали по двору между цехами, как на параде, ведя арестанта в сторону караульного помещения, к выходу. Тот совсем сгорбился.
  
– Посмотрите на него хорошенько! – Козел подбоченился. – Смотрите, как паршивая овца покидает принявшее ее стадо!
На этом проповедь закончилась.
Он быстро спустился с кафедры. Шотан захлопал в ладоши.
Мы построились по трое и двинулись в столовую.
Братья ничего не сказали. Ни один из них меня не выдал. Я испытывал и облегчение, и тревогу. Что-то было не так. Надо мной все же нависла угроза. С той минуты, как директор появился во внутреннем дворе, воспитатели за мной наблюдали. Особенно Ле Гофф, глаз с меня не спускавший. А Кольмон, заставив нас смотреть, как уводят нашего арестованного товарища, тут же уставился на меня. Только на меня одного.
Я сидел в столовой, как всегда, с краю. Ко мне подошел Наполеон:
– Идем со мной, Бонно.
Я поставил стакан. Притворился удивленным:
– Прямо сейчас?
Он поднял голову, сунул одну руку между пуговицами своего кителя, другую положил мне на спину. Я взглянул на значок, приколотый к его форменной куртке, – бронзовый череп поверх золоченого огненного креста и два скрещенных меча.
– Прямо сейчас, – повторил за мной Наполеон.
Дверь огромного зала, служившего и рулевой рубкой, где занимались юные моряки, и местом для торжественных мероприятий, была открыта. На сегодня его превратили в зал суда. Директора, сидевшего за столом для морских карт, окружали Шотан, Ле Гофф и два наставника. В коридоре, лицом к стене, в позе ожидающего своей очереди грешника стоял на коленях воспитанник. Все взрослые сурово смотрели на меня. На этот раз все было взаправду.
Наполеон вытолкнул меня на середину зала.
– Входи, Бонно, – тихо сказал Кольмон.
На столе перед ним был расстелен мой плакат. Перевернутый.
Он указал рукой на парту. На ней лежали лист бумаги и черный карандаш.
– Садись.
Я снял берет. Сел. Я впервые вошел сюда. Кругом – на стенах, на полках, на столах – морские карты, пособия по навигации, компасы, флаги морских держав.
Судьи смотрели на меня.
– Бонно, ты знаешь, почему ты здесь?
Козел смотрел на меня поверх очков. Я вспомнил полосатого Чеширского кота из сказки про Алису, нам ее рассказывали в школе.
– Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Злыднем?
Я сделал невинное лицо. Он смотрел на меня в упор. Я не отвечал.
– Бонно?
Карандаш был остро заточен, но я и не пытался фантазировать. Момент был слишком серьезный, для того чтобы позволить себе мысленно выколоть глаз Козлу.
– Нет, господин директор.
– Что – нет?
Он слово за словом подбирался ко мне.
– Я не знаю, почему я здесь.
Он улыбнулся, уперся руками в ляжки. Спросил, слышал ли я про пожар в Брюте, понял ли, что виновные были задержаны. И что у них должен быть еще один сообщник. Я кивал после каждого вопроса. Да, я это понимал.
– Вот и отлично, Бонно. Хорошее начало.
Он повернулся к наказанному воспитаннику:
– Лажу?
Ученик рулевого поднялся, отошел от стены. Я немного знал его. Он не был крутым парнем, скорее торгашом. Выменивал что только мог. Даже ласки. До совершеннолетия ему оставалось несколько месяцев, потом он должен был покинуть От-Булонь и поступить в торговый флот. Колония дала ему профессию.
Директор велел Лажу повторить то, что он говорил надзирателям. И наказанный произнес несколько фраз, словно выученных наизусть. Жестянщик Арман Вьялар попросил у него рулон бумаги верже. Он обменял его на недельную пайку хлеба.
– И на что еще, юный развратник?
Тот молча опустил глаза, готовый расплакаться.
– Надеюсь, тебе стыдно?
Лажу изо всех сил закивал.
– Продолжай.
Он перевел дух и снова заговорил, будто отвечая затверженный урок.
– Вьялар сказал мне, что бумага для Бонно из канатного цеха.
И замолчал.
– И это все? – спросил Козел.
– Да, это все. Для Бонно из канатного цеха.
Кольмон встал, подошел к окну. Спросил, глядя на небо:
– И он ни слова не говорил тебе о поджоге Брюте?
Лажу помотал головой.
– Не слышу.
– Нет, мсье, – произнес тот.
Я сидел за партой, сложив руки, как примерный ученик. Лажу донес на Вьялара, потом на меня, но рассказал только про кражу бумаги. Может, он больше ничего и не знал.
Директор сел на прежнее место.
– Что скажешь, Бонно?
– Ничего такого не было, – ответил я.
Он выпрямился.
– По-твоему, Лажу все это выдумал?
Я пожал плечами.
– Отвечай, Бонно. По-твоему, все это ложь?
Я посмотрел на Лажу:
– Кретин, зачем ты меня в это впутываешь?
– Обращайся ко мне! – загремел Кольмон.
Я повернулся к нему:
– Мсье, зачем вы меня в это впутываете?
Шотан вскочил со стула, рванулся ко мне, замахнулся.
– Наглец!
– Шотан! – проворчал его начальник.
Надзиратель вернулся на место, обозлившись так, что дай ему волю – убил бы меня. Раздосадованный надзиратель вернулся на место, бросив на меня убийственный взгляд.
С Эрванном Лажу разобрались быстро. Напрямую его ничто с пожаром не связывало. Он будет наказан только за кражу бумаги, это решение директора. Затем Ле Гофф его увел.
Я остался один перед обвинителями.
– Бонно, ты ведь получал свидетельство об образовании у нас?
Я кивнул.
– Тебе было тринадцать, и это был твой первый год в морской колонии?
Я еще раз кивнул.
– Значит, ты умеешь читать, писать и считать. По словам твоих наставников, ты увлекаешься историей и географией.
Я снова покивал.
– И даже немного интересуешься политикой, как мне говорили?
Я опустил голову.
– Не скромничай.
Он наклонился над столом:
– Скажи мне, Бонно, ты предпочитаешь левых или ультраправых?
По моим глазам ничего не прочтешь.
– Мсье, я ничего в этом не смыслю.
– Но ты много говоришь об этом в перерывах. Мне рассказали те, кто слышал.
Он вытащил из кармана смятую бумажку, развернул ее и прочитал.
– Недавно ты убеждал двух канатчиков, что Сталин дал министру Эдуару Эррио звание советского полковника.
Ходили такие слухи.
– С чего ты это взял?
Я не ответил. До меня только что дошло. Козел пытался вылепить из меня Бонно-агитатора, напарника неграмотного Вьялара. Властям требовался заводила.
– Ты ведь раньше уже имел отношение к пожару?
Я не мог этого отрицать.
– Сколько тебе было? Двенадцать?
– Тринадцать, мсье.
Он сверился со своими записями.
– Ну да, тринадцать лет. – Директор выпятил губы. – Этот-то подвиг тебя к нам и привел.
– Это был не подвиг.
Он улыбнулся:
– Да, я знаю. По твоим словам, ты помогал восстановить справедливость.
Я не ответил.
– Братья Ролен, твои сообщники, были осуждены на шесть и пятнадцать лет. Тебе повезло.
Я пожал плечами:
– Я ничего плохого не делал.
Он покачал головой:
– Разумеется, как и сегодня. Злыдень оказался в неподходящем месте в неподходящее время.
Кольмон пристально посмотрел на меня. Я оставался невозмутимым. Он хмыкнул.
– Ладно, Бонно, бери лежащий перед тобой карандаш.
Я знал, что эта минута настанет.
Прикинулся удивленным.
Козел сцепил руки на затылке, вытянул ноги под столом.
– Ле Гофф, пожалуйста, продиктуйте Бонно текст.
  
Однорукий поправил грязно-серую повязку на глазу и спросил:
– Готов, Бонно?
Я изобразил полное непонимание. Готов? К чему готов?