Отморозок 10 (СИ)

— Меня пионерская организация уже воспитала. Так что — добавки не требуется. — качаю головой.
— А в комсомол что, не взяли? — подначивает меня Семеныч
— Нет — пожимаю плечами — Сказали, что для комсомола я рожей не вышел.
Леня снова хмыкнул себе в кулак, пряча улыбку. Семеныч покосился на него, но промолчал.
Я убрал деньги. Большую часть спрятал в сумку. Немного десяток во внутренний карман ветровки. Семеныч заметил и это. Отмечал он вообще все.
  
Когда с обменом было закончено, я как бы между делом сказал.
— Есть еще один вопрос. Уже не по деньгам.
И вот тут Семеныч впервые за весь разговор реально напрягся. Не лицом — лицом он как раз остался прежним. Но глаза стали холоднее.
— Какие у тебя еще вопросы, курортник? Бабами не барыжу.
— Не нужно баб. Вопрос в другом. Если человеку нужна нормальная бумага?
Леня перестал кашлять. Семеныч не ответил сразу. Достал сигарету, повертел в пальцах, прикурил. Выпустил дым мне не в лицо, а чуть в сторону. Время тянул. Думал, как со мной дальше разговаривать и разговаривать ли вообще.
— Ты это сейчас про что? — спросил он наконец.
— Про то, что ты понял.
— А если я понял не так?
— Тогда я извинюсь и уйду.
Он еще секунду смотрел мне в глаза, потом буркнул:
— Уйти — это ты хорошо придумал. Только не все от после таких разговоров уходят легко.
— Я тоже это понимаю, — сказал я спокойно. — Потому и не спрашиваю где попало.
Семеныч медленно затянулся. Леня стоял чуть в стороне и уже не делал вид, что ему скучно.
— Бумага, — повторил Семеныч. — Это уже другие деньги и другие люди. За бумагу, если хочешь знать, проблем может быть больше чем за доллары.
— Верю.
— И что тебе за бумага нужна? Паспорт? Военник? Командировка? Пропуск в райком?
— Паспорт.
Теперь он уже не делал вид, что не понял.
— Паспорт — это не семечки, — сказал Семеныч. — Это, во-первых, надо найти подходящий. Не бабский, не стариковский, не засвеченный. Во-вторых, туда надо правильно посадить твою морду, а это тоже не бритвой подрезать. Там печать. Там руки правильные нужны. Не мои, кстати.
— Я и не думал, что твои.
Ему это понравилось. Он не любил, когда занижали ценность того, что заказывали.
— Триста, — наконец сказал он.
Сказал сразу, без захода. Значит, цифра была первая, пробная, с запасом.
Я даже не качнул головой.
— Двести.
Семеныч усмехнулся.
— А ты, я смотрю, вообще любишь круглые числа.
— Я люблю реальные.
— Это реальная цена.
— Нет, — качаю головой. — Это цена за то, что ты решил, будто я мечусь в панике и мне деваться некуда.
Он выпустил дым через нос.
— А разве не так?
— Не так. Бумага мне нужна не к вечеру и не к поезду. И не вчера. Значит, гнать коней и нервничать мне незачем. Документ будет краденый, не новый, без золотой рамки. Работу делать будешь не ты, а другие люди. Свой процент ты в цене уже заложил и потом еще добавил. Двести — это честно.
Леня перевел взгляд с него на меня и обратно. Ему явно нравился сам процесс торговли.
Семеныч помолчал. Потом спросил:
— А если я скажу: иди ищи тех кто честнее?
— Пойду искать.
— И найдешь?
— Может и нет. Но триста все равно не дам.
Вот тут он, кажется, и решил. Не потому, что я его прижал. Просто понял, что дальше бодаться невыгодно. Перед ним не испуганный лох, не мусорской провокатор и не мальчик. Перед ним человек, который знает, за что платит и за что нет. И самое главное — у человека есть деньги.
— Ладно, — согласился Семеныч. — Пусть будет двести.
— Это уже разговор.
— Не радуйся. Радоваться будешь, когда бумагу в руки возьмешь.
— Справедливо.
— Сто сразу. Сто при получении. Фотографии принесешь сам. Несколько штук. Подходящий возраст найдут. Переклейку сделают. Но если начнешь потом крутить мордой и задавать лишние вопросы — сделки не будет и сотку не верну. Понял?
— Понял.
— И еще, — добавил он. — Паспорт — не костюм. Мерить не дадут. Что будет — то будет. Если совсем уж не идиоты попадутся, по возрасту и морде подберут близко. Но художников из Эрмитажа я тебе не обещаю.
— Мне рабочий нужен, а не выставочный.
Семеныч кивнул. Эта реплика тоже зашла ему правильно.
Я достал из внутреннего кармана сумки сотенную бумажку. Он взял ее так же спокойно, как и раньше. Проверил. Убрал отдельно. Хмыкнул.
— Ты их как-будто печатаешь…
— Фото принесу сегодня после обеда — говорю, делая вид, что не замечаю подначки. — Когда бумага будет готова?
— Приноси фотки. Я передам. Дальше как пойдет. Через два-три дня подойдешь сюда же. Если будет готово — заберешь. Если нет — значит, ждешь. Но не мельтеши. Я этого не люблю.
— Я тоже.
— И еще. Ты мне — никто. Я тебе — тоже. Пока все идет нормально, мы друг друга понимаем. Если не нормально — не знаем вовсе.
— Само собой.
Семеныч бросил окурок под ногу, растер подошвой и посмотрел на меня почти с интересом.
— Слушай, курортник, а ты сам-то кто такой?
— Временно отдыхающий.
— Не похож.
— Ты уже говорил.
— И сейчас скажу. Денег у тебя больше, чем у многих. На разговор ты стоишь ровно. Не дергаешься. Говоришь и бумагу просишь не как идиот. И глаза у тебя не как у отдыхающего.
— Глаза что, тоже поменять можно?
Леня тихо фыркнул. Семеныч на этот раз даже не одернул его.
— Ладно, — сказал он. — Иди. Неси фотки. И смотри, чтоб без глупостей.
— Я не по этой части.
— Все по началу так говорят.
— А ты всем веришь?
— Нет, — сказал он. — Но иногда угадываю.
Я кивнул и пошел, не оглядываясь. В таких разговорах прощание только портит вкус.
Солнце уже жарило сверху жестко, по-южному. Люди толкались, орали, торговались, смеялись, ругались, катили тележки, несли сумки, спорили почему помидоры уже не те, а раки стали мелкие. Толпа снова приняла меня обратно. Я шел сквозь нее и думал о том, что покупаю себе не просто паспорт, а возможность жить в своей стране и это стоит своих денег.
* * *
Семеныч проводил залетного задумчивым взглядом. Когда тот скрылся из виду, сплюнул в сторону и повернулся к Лене.
— Видал?
— Ага, — кивнул тот. — По виду не фраер.
— Точно не фраер, — хмыкнул Семеныч. — И не от ментов. Те так себя не держат.
— А кто тогда?
— А я знаю? — Семеныч пожал плечами. — Но деньги у него есть. И совсем не мелочь. По разговору он, вроде с понятиями. Не борзеет, но и не тушуется. Бумагу просит серьезную.
Леня посмотрел на него внимательнее.
— Думаешь, нужно сказать.
Семеныч посмотрел на него как на идиота.
— А ты сам как думаешь? Валюта это одно. А когда залетный штымп при валюте еще и паспорт левый просит, тут лучше сообщить. А то потом крайним кто, думаешь, будет? Пушкин?
Леня промолчал, прекрасно понимая, что не Пушкин.
— Давай, прямо сейчас сходи к Аркаше. Скажи есть залетный с валютой, по виду и по разговору не лох. Просит сделать ему бумагу. Появится снова после обеда уже с фотками. Просто пусть знают. А дальше уже их дело.
— Понял.
Леня кивнул и ушел.
Семеныч остался один. Закурил сигарету и какое то время напряженно думал.
— Что же ты за птица такая, курортник? — Тихо пробормотал он себе под нос.
Потом кинул окурок под ноги. Затоптал ногой. В конце концов — это не его дело. Главное, он сообщил кому надо, а там, пускай уже у старших голова болит об этом.
* * *
Я снова пришел на рынок после обеда. Фотографии лежали во внутреннем кармане ветровки в плотном конверте. Сделал я их в обычной фотомастерской, приплатив сверху за срочность. На фотках вышел чуть серьезнее, чем хотелось бы, но для паспорта самое то.
  
Семеныч был на месте. Увидев меня, он даже не подал вида. Я подошел.
— Принес, — говорю негромко.
Он протянул руку, не глядя. Я вложил в нее конверт. Семеныч даже не стал вскрывать его при мне. Просто спрятал в карман.