Отморозок 10 (СИ)

Не потому, что злые. Злых глаз он навидался в жизни с избытком. И пьяных, и голодных, и крысиных, и таких, что за доллар мать продадут. Эти были другие. Спокойные, светлые, неподвижные. Такие бывают у людей, которые не суетятся даже тогда, когда кого-то режут. В этих глазах не было ни просьбы, ни лжи, ни попытки понравиться. Только расчет и какая-то очень старая усталость. Хотя, по виду, парню никак не больше двадцати, но по глазам сразу видно, что жизнь его крепко потрепала
  
Вербовщик мысленно выругался. Вот такого ему сейчас как раз и не хватало на борту. Еще одного молчаливого головореза. Но людей не было.
Один палубный ушел вчера в бордель и не вернулся. Второй, утром получил удар ножом в живот у бара за рынком и его увезли в больницу. Жив ли — черт его знает, но, по любому, он потерян. Судно должно отходить максимум через сутки, капитан уже дважды присылал мальчишку с вопросом, где матросы. А взять нормальных было негде. Нормальные на такой корабль не шли.
— Где ходил? — Устало спросил он, небрежно пролистывая морскую книжку.
— Каботаж. Потом на мелких сухогрузах.
— Где именно?
— Тихоокеанское побережье. Потом Карибы.
— Название последнего судна?
— «Санта Долорес».
— Что с ним?
— Хозяин кинул экипаж с деньгами. Судно встало. Люди разошлись.
Вербовщик медленно кивнул. Может, врал. Может, нет. Неважно. Важно было другое: врал он без лишней спешки и без особого желания убедить. Такие обычно и правда где-то ходили. Или хотя бы видели палубу не только на картинках.
— Палубную работу знаешь?
— Да.
— Швартовые операции?
— Знаю.
— Вахту ночью стоял?
— Стоял.
— От качки не зеленеешь?
— Нет.
— Пьешь?
— Иногда.
— В рейсе держишься?
— Держусь.
— Ножом машешь?
Парень чуть пожал плечами.
— Только, если только очень попросят.
Вербовщик криво усмехнулся.
— Честно.
— Вы же не для церковного хора людей набираете.
Тот фыркнул и откинулся на спинку стула.
— Рубаху сними — сказал, просмотрев медицинский сертификат.
Парень секунду помолчал, потом без лишних слов расстегнул пуговицы и стянул рубаху через голову.
В тесной жаркой комнате сразу стало будто еще душнее.
Тело у него было сухое, жесткое, без жира и лишнего мяса. Не качок и не грузчик с рынка. Опасный. Жилистый, собранный, с перекатывающимися под кожей мышцами. И весь, как карта плохой жизни, был помечен шрамами.
Два розовых круглых следа от пуль на груди. Еще два — на плече. На левом боку — длинный, неровный рубец от ножа. Белесые полосы на предплечьях.
Вербовщик посмотрел на это и окончательно убедился в том, что понял еще по глазам.
Перед ним стоял не просто обычный бичара. Перед ним стоял тот, кто очень долго жил там, где убивают всерьез. Не рыночная шпана. Не портовый пьяница. Не мелкий контрабандист. Этот был опаснее. Намного. Такие либо нужны до зарезу, либо вообще не нужны рядом.
— Кто тебя так? — кивая на шрамы на груди спросил он.
— Жизнь, — посто ответил тот.
— Жизнь обычно бьет бедностью и сифилисом. А не крупным калибром.
Парень уже натянул рубаху обратно.
— Были плохие места.
— От кого бежишь, Санчо?
— От прошлого.
— Оно тебя догнало?
— Пока нет.
Вербовщик побарабанил пальцами по столу. За окном прогудел кран. В приемной послышался шум, кто-то громко сплюнул и выругался. Он снова посмотрел на кандидата.
Да, черт его дери, этот может ночью в кубрике встать тихо и распороть кому-нибудь живот от груди до паха, если так сложится. И даже не запыхается. На таком старом корыте, с таким сбродом на борту, это был лишний риск. С другой стороны — у него уже имелся моторист из Барранкильи, который год назад то ли зарезал человека, то ли просто сильно порезал. Боцман — бывший никарагуанский сержант, вечно хмурый и любящий порядок. Один из палубных таскал на теле тюремные татуировки и во сне разговаривал так, будто кого-то допрашивал. На таком фоне еще одним грешником больше, одним меньше — море не перевернется.
А вот работать этот, похоже, будет.
— Судно называется «Мар Карибе», — сказал он наконец. — Старый сухогруз под панамским флагом. До Кубы идем в балласте. В Сьенфуэгосе грузимся сахаром. Потом через океан в СССР в Одессу. Работа тяжелая. Боцман сволочь. Кормят дерьмово. Спать будешь в каюте с соседями. Если подерешься на борту без команды — ссадим в первом же порту без гроша. Если полезешь в чужие дела — тоже. Понял?
— Понял.
— Куда пойдем, понимаешь хоть примерно?
Парень посмотрел на него спокойно.
— Примерно понимаю.
— Откуда?
— На карте видал.
Вербовщик криво усмехнулся. Карты он рассматривает. Врет, мерзавец, конечно. Ему бы только игральные карты в руках держать, а не морские. Но если и врет, то не в том, что его сейчас волновало. Он продолжил.
— Аванс маленький. Основное после выхода и, если не свалишь в Гаване.
— Я и не собираюсь сходить на Кубе.
— Все так говорят.
— Я не все.
Вербовщик снова почувствовал раздражение. Из-за глаз. Из-за манеры говорить. Из-за того, что этот слишком мало суетится для человека, которому нужна работа. Слишком уверен в себе. Слишком собран. Как будто не наниматься пришел, а просто выбирает, стоит ли лезть на этот ржавый гроб.
— Ты мне не нравишься, Санчо, — сказал он прямо.
— Это не обязательно.
— Ну, тоже, верно.
Он шлепнул штампом по бумаге, черкнул в журнале фамилию и подвинул листок.
— Распишись. В четыре утра быть у третьего пирса. Не пьяный. Не под коксом. С вещами. Опоздаешь — пойдешь обратно в свою жизнь, куда бы ты там от нее ни бежал.
Парень взял ручку и расписался чужим именем. Санчо Гомес Арриета. Почерк вышел ровный, уверенный. Вербовщик сунул ему обратно документы и коротко махнул рукой на дверь.
— Следующий.
Парень убрал бумаги в сумку, кивнул и вышел в коридор. Когда за ним закрылась дверь, вербовщик несколько секунд сидел молча. Потом достал сигарету, закурил и покачал головой.
— Чтоб тебя, Санчо…
Он уже почти пожалел, что взял его. Почти. Но людей действительно не было.
* * *
Я вышел из конторы. Дело шло к вечеру, но жара все еще не спадала. Дошел до пирса и остановился. Рожа вербовщика мне тоже не понравилась, ну да выбирать особо не приходится.
«Мар Карибе» стоял у причала, тяжело осев в грязноватой воде. Невысокий, длинный, с ржавыми потеками по бортам, с выгоревшим названием на корме и стрелами над трюмами. Из трубы лениво тянулся дым. На палубе кто-то орал, ругаясь на смеси двух языков сразу. Лязгала цепь. Скрипела лебедка. Судно выглядело усталым, старым и не слишком надежным. Но настоящим, а не тем, что на красивых картинках рекламных проспектов.
Я долго смотрел на него, не двигаясь. Старый ржавый сухогруз. Грязный порт. Очередное чужое имя. И дорога домой — сначала на Кубу, потом через океан, проливы и еще полмира.
Домой, — билась внутри мысль, — На этой ржавой посудине, наконец, домой…
* * *
Комнату я снял на одну ночь в дешевой гостинице недалеко от порта. Даже не в гостинице, а в дыре с облупленными стенами, скрипящей железной кроватью, маленьким умывальником в углу и потолочным вентилятором, который гонял по кругу горячий воздух, но не спасал ни от духоты, ни от неприятных запахов свойственных подобным ночлежкам. За окном сипло орала какая-то пьяная компания. Где-то совсем рядом, через квартал или два, гудели буксиры.
Я запер дверь, для надежности подпер ее стулом, задернул штору и выложил деньги на кровать. Сто тысяч долларов. На самом деле больше, но эта разница сейчас ничего не меняла.
  
На грязном сером покрывале деньги сейчас выглядели не как богатство, а как проблема. Слишком большая сумма, чтобы носить ее спокойно. Слишком серьезный соблазн для любого, кто случайно увидит. Из-за таких денег не бьют по морде. Из-за таких денег тихо режут, и исчезают без следа.