Отморозок 10 (СИ)

— Ты хочешь с ним поговорить?
— Да.
— Как генерал?
— Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.
Вика смотрела на него недоверчиво.
— И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?
— Смотря как он будет держаться, — сухо сказал дед.
Она не выдержала и тихо рассмеялась.
— Бедный Иван.
— Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.
  
Вика покачала головой.
— Ты невозможный человек.
— Это точь в точь слова твоей бабушки.
Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.
— Ты правда хочешь его увидеть?
— Да.
— Хорошо. Я попробую.
Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:
— И еще, Вика.
— Что?
— Не путай опору с заменой.
Она нахмурилась.
— Это ты о чем?
— О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.
Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.
— Я не хватаюсь, — сказала она.
— Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал — не путай.
Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:
— Хорошо. Не перепутаю.
И он понял, что на сегодня сказал достаточно.
* * *
После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.
Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.
Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео — немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.
Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо — потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.
В тот вечер у меня была ночная вахта на палубе. После ужина Рамон послал нас с Тигре проверить крепление брезента в носовой части и еще раз пройти по лебедкам — после дневной качки что-то начало подстукивать на правом борту. Работа не сложная. Тянул влажный ветер. Небо было чистое, звезды висели густо, почти по-тропически ярко, и от этого море казалось еще темнее.
Мы молча закончили с брезентом. Потом Тигре присел на кнехт, достал пачку вытащил сигатету и закурил, кивнув мне:
— Сядь.
Я сел рядом, но чуть в стороне. Он затянулся, и протянул мне пачку. Я отказался, покачав гловой. Несколько секунд мы просто молчали, глядя, как в темноте у форштевня расходится фосфорный след.
— Ты тогда в баре все правильно сделал, — сказал он наконец, не глядя на меня.
— Ты уже это говорил.
— Еще раз говорю.
— Ладно.
Он хмыкнул.
— Не любишь, когда тебя хвалят?
— Не люблю, когда к похвале что-то привязано.
Тигре повернул ко мне голову. В темноте его лицо выглядело жестче, чем днем: скулы, тяжелый рот, узкие глаза.
— Умный?
— Моментами.
Он снова затянулся.
— Поэтому и говорю с тобой, а не с Чино и не с теми двумя идиотами из машинного.
Я ничего не ответил. Ветер шел справа, тянул сигаретный дым мне в лицо. С кормы доносился равномерный железный гул — машина работала ровно, уверенно. Вахта на мостике жила своей отдельной жизнью. До нас никому не было дела.
— Есть одна непыльная работка в Одессе, — ровно сказал Тигре.
Вот оно. Я ждал чего-то подобного еще с той ночи на Кубе. Слишком уж быстро у него изменился взгляд. Просто на уважение не похоже. Такие без расчета не откровенничают
— Какая? — спросил я, прекрасно зная, что никакой «работки» выполнять не буду.
— Спокойная. И хорошо оплачивается.
— Это не ответ.
— Это начало.
Он выбросил окурок за борт. Красная точка мелькнула, и исчезла в черной воде.
— Ты парень спокойный, — продолжил он. — Не пьешь как свинья. Рот держишь закрытым. Не трус. И думаешь раньше, чем машешь руками. Таких на судах мало.
— И?
— И мне нужен именно такой.
Я чуть усмехнулся.
— Ты меня сейчас нанимаешь, или сватаешь?
Он не улыбнулся.
— Не шути. Я серьезно.
— Я тоже.
Тигре немного помолчал. Потом сказал пониженным голосом:
— На борту есть товар. Не корабельный. Не для команды. Нужно, чтобы в Одессе его вынесли через контроль и передали человеку на берегу.
— Контрабанда?
— Да.
— Что за товар?
Он посмотрел прямо.
— Белый.
Я молчал.
— Порошок, — добавил он уже без обиняков. — Хороший. Чистый. Немного. Для такого объема тебе и в штаны прятать не придется.
Я не шевельнулся.
— Две тысячи долларов, — сказал Тигре. — Твои. Сразу после передачи.
Неплохо. Для его мира это огромные деньги. Для парня на палубе старого сухогруза — вообще кусок другой жизни. За такие деньги многие здесь и мать бы продали, не то, что пару пакетов с порошком отнести на берег.
Тигре внимательно следил за моим лицом. Ждал. Видимо, привык к тому, что люди сначала пугаются, потом прикидывают, а потом торгуются. Я спросил.
— Почему я?
Он будто ждал этого вопроса.
— Потому что ты не крыса, как Чино. Потому, что не болтун. Потому, что не похож на конченного наркомана или портовую мразь. Потому, что умеешь держать себя в руках. И потому, что я после Кубы понял: если дело начнет пахнуть кровью, ты сначала подумаешь, а не начнешь сразу резать воздух.
— Красиво раскладываешь.
— Как есть.
— А сам чего не несешь?
— Потому, что рожей не вышел, — сухо сказал он. — И потому что иногда лучше, когда товар идет не через того, кто его везет, а через другого, от кого никто не ждет.
Логика в этом была. Не без дыр, но была. Значит, схема уже отработанная, контакт в Одессе есть, канал существует давно. И меня в него сейчас пытаются воткнуть как новую, чистую прокладку. Я посмотрел в черную воду за бортом.
— Нет, — отвечаю качая головой.
Он не понял сразу.
— Что?
— Нет. Я в этом не участвую.
Тигре прищурился.
— Ты, кажется, не расслышал сумму.
— Расслышал.
— Две тысячи.
— Хоть пять.
Он помолчал. По лицу было видно: сначала решил, что я ломаюсь.
— Боишься? — спросил он.
— Нет.
— Тогда в чем проблема?
Я повернул к нему голову.
— Я с наркотой не работаю.
Он смотрел на меня секунды три. Потом коротко хмыкнул.
— Принципы?
— Да.
— На этом корыте?
— Везде.
Тигре скривил рот, как будто попробовал что-то горькое.
— Ты странный, Санчо.
— Ты не первый, кто мне это говорит.
— Две тысячи — большие деньги.
— Для кого как.
— Для тебя тоже.
— Может быть.
Он начал раздражаться. Не бурно, а глубоко, как человек, который редко слышит отказ в таком деле и теперь не понимает, что это: гордость, страх или просто дурь.
— Слушай, — сказал он уже жестче. — Если ты переживаешь, то это не дети в подворотне нюхать будут. У них на это бабла не хватит. Это для богатеньких и испорченных. Тебе надо будет только донести и отдать. Все.
— Тем более нет.
— Почему?
— Потому что мне плевать, кому оно пойдет. Сам товар — дерьмо. И я в этом дерьме участвовать не буду.
Тигре какое-то время молчал. Волна мягко ударила в борт, судно чуть качнуло. Где-то на корме лязгнуло железо.
  
— Ты сейчас, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — сказал он тихо.