Отморозок 10 (СИ)

Обратно шли уже молча. Где-то играла музыка. Где-то смеялись женщины. За спиной оставался бар, где я впервые за очень долгое время услышал живую русскую речь — и чуть не ввязался в ножевую драку.
У проходной порта Чино, наконец, сказал, не глядя на меня:
— За этот удар я тебе потом верну.
— Попробуй, — ответил я.
Он ухмыльнулся криво, осторожно потрогал челюсть и больше ничего не сказал.
  
А Тигре, уже почти у трапа, бросил вполголоса:
— Сегодня ты нас вытащил, Санчо.
* * *
К проходной порта мы подошли уже без разговоров. Ночной Сьенфуэгос выглядел мягче, чем днем, но ничуть не добрее. Та же влага в воздухе, тот же сладковатый сахарный и цитрусовый дух, только теперь к нему примешивались запахи нагретого за день бетона, мазута и пригоревшего мяса из какой-то ночной забегаловки за углом. У будки проходной горела голая лампа висящая в патроне, под ней сидел сонный кубинский солдат в расстегнутом кителе и лениво проверял пропуска.
Чино шел, держась чуть в стороне от меня. Он, время от времени, трогал распухшую щеку кончиками пальцев и кривился, но молчал. Тигре шагал рядом, тяжелый, спокойный, как человек, который уже все обдумал и сделал выводы. Машинный сзади тихо насвистывал что-то себе под нос — от нервов или просто потому, что опасность уже осталась позади.
Когда поднялись по трапу, на палубе нас уже ждали.
Рамон стоял у кормовой надстройки, опершись плечом о переборку. В зубах сигарета, на груди — расстегнутая выцветшая рубаха, ноги в резиновых шлепанцах. Вид у него был совсем не сонный, а такой, будто он уже знает, что его люди во что то влипли.
Рядом с ним на тумбе стояла кружка с его обычным кофе. В свете палубной лампы Рамон казался еще суше и жестче, чем днем.
Он дождался, пока мы подойдем, и только тогда оттолкнулся от переборки.
— Все целые? — спросил он.
Никто не ответил сразу.
Рамон посмотрел на Чино. Потом на его челюсть. Потом перевел взгляд на меня.
— Кто?
— Я, — просто отвечаю ему.
Чино зло дернул щекой, но промолчал.
Рамон хмыкнул.
— Хоть за дело?
— Да.
— Хорошо.
Он сделал паузу, потом посмотрел уже на всех.
— А теперь кто-нибудь из вас, клоунов, объяснит мне, почему вы вернулись с такими перекошенными рожами?
Машинный первым не выдержал:
— Да там в баре…
— Я не тебя спросил, — грубо оборвал его Рамон и ткнул пальцем в Тигре. — Ты. Говори.
Тигре пожал плечами.
— Чино полез на русских моряков. Те встали. Мы тоже. Уже ножи в ход почти пошли. Тут вмешался Санчо, вырубил Чино, влез между, и мы ушли.
Рамон несколько секунд молча смотрел на него.
Потом очень медленно повернул голову к Чино.
— Ты козел полез на русских с ножом…
Чино переступил с ноги на ногу.
— Не то, чтобы полез… так, только хотел пугнуть немного и все…
— С ножом? — повторил Рамон.
— Ну…
— Значит, с ножом.
Он даже не повысил голоса. Но от этого стало только хуже.
— Ты, что все мозги пропил или хоть немного осталось? — спросил он тихо.
Чино молчал.
Рамон шагнул к нему вплотную, так, что тот невольно отступил на полшага.
— Ты где, по-твоему, находишься? На карнавале? В борделе? В кино? Это порт, идиот. Кубинский порт. Там за такую драку вас бы не просто в участок забрали. Вас бы сначала как следует отрихтовали, потом капитану сдали, а капитан бы в первом же нормальном, не социалистическом порту списал бы на хер, без выплаты содержания. И был бы прав.
Он ткнул пальцем Чино в грудь.
— А ты, между прочим, на палубе мне еще нужен. Хоть как дерьмо в сапоге, но нужен.
Чино опустил глаза.
— Понял, боцман.
— Нет. Пока не понял. По глазам вижу, что нет. Учти, не дай бог повториться, что то подобное, я из тебя сам сначала дурь выбью, а потом выкину в первом же порту.
Рамон отвернулся от него и посмотрел на меня.
— А ты?
— Что я?
— Почему влез?
— Потому что еще секунда — и там были бы трупы.
Рамон молчал.
— У Чино нож, — продолжил я. — У машинного нож. У тех за столом бутылки, стулья и руки не пустые. Бар забит людьми. Кто-то уже звал полицию. Если бы сцепились, нас бы там и повязали, тех кто в живых остался бы.
Тигре, соглашаясь, кивнул.
— Так и было.
Рамон бросил на него короткий взгляд, потом снова на меня.
— Значит, ты сначала вырубил своего, а потом уже начал думать о корабле?
— Наоборот. Сначала подумал о корабле. Потом вырубил своего.
Угол рта у Рамона чуть дернулся. То ли усмешка, то ли что-то вроде.
— Хорошо сказано, — буркнул он. — Ладно. Все вниз. Идите спать. Завтра в шесть чтобы все были на палубе. У кого от рома будут ватные ноги — сам лично скормлю акулам.
Все уже начали расходиться, когда он вдруг окликнул:
— Санчо.
Я остановился.
— Ты останься.
Остальные ушли в надстройку. Последним скрылся Тигре, задержав на мне взгляд на секунду дольше обычного. Не тяжелый уже, а другой. Задумчивый. Когда шаги стихли, Рамон закурил новую сигарету и кивнул мне на тумбу у переборки.
— Садись.
Я сел.
Ночь вокруг была вязкая, теплая. У причала шумело не сильно: где-то глухо лязгнул металл, плеснула вода о борт, далеко гавкнула собака. Рамон постоял молча, затягиваясь.
— Русских слышал? — спросил он вдруг.
Я поднял на него глаза.
— Слышал.
— Поэтому полез?
— Не только поэтому.
Он кивнул, будто ответ его устроил.
— Я их тоже всегда слушаю, — сказал он после паузы. — Когда попадаются. Их сразу слышно. Даже когда говорят тихо. Как будто кирпичи друг об друга трутся.
Я усмехнулся.
— Похоже.
— Ты не тот, за кого себя выдаешь, Санчо, — сказал Рамон без нажима, просто как констатацию. факта — Но пока ты работаешь, мне плевать, откуда ты и от кого бежишь. Я не люблю только две вещи: ленивых и дураков. Сегодня ты, по крайней мере, не был ни тем, ни другим.
— Спасибо.
— Не благодари. Это не похвала. Это отсрочка.
Он бросил окурок за борт, посмотрел, как красная точка исчезла в черноте, и добавил:
— Тигре теперь будет смотреть на тебя иначе. Чино тоже. Один зауважал. Второй затаил злобу. С первым это полезно. Со вторым — неприятно, но привычно. Не расслабляйся.
— Не собираюсь.
— Вот и хорошо. Иди спать.
Я уже встал, когда он сказал в спину:
— И еще, Санчо.
Я обернулся.
— В следующий раз, если придется бить своего, бей так же. Но только чтобы потом он мог встать и выйти на работу. Лишний бездельник на борту нам не нужен.
— Учту.
Он коротко кивнул.
В каюте было душно, темно и тесно. Синяя лампочка у двери бросала на стены мертвый свет. Матео уже лежал на своей койке и, кажется, не спал. Тигре сидел у иллюминатора в майке, курил и смотрел в черную воду. Чино лежал лицом к стенке, но тоже не спал — это было понятно по его дыханию.
Я разулся, сел на свою койку. Никто ничего не сказал. Потом Тигре затушил сигарету, не оборачиваясь, и произнес:
— Ты был прав.
Я промолчал.
— Там точно были бы трупы, — добавил он.
— Да.
Он кивнул.
— Ладно.
Для него это уже было много.
Через пару секунд с койки у стены послышался голос Чино. Глухой, но уже без прежней злобы.
— За этот удар я тебе все равно когда-нибудь верну.
— Верни, — спокойно ответил я. — Только сначала проспись.
Тишина повисла ненадолго. Потом Матео вдруг хмыкнул в темноте.
— Неплохой был вечер, — сказал он. — Один идиот получил по морде. Второй не дал всем сесть в тюрьму. Бармен, наверное, тоже доволен, что вы к чертям собачьим не разнесли ему бар.
Даже Тигре усмехнулся. Чино засопел и не ответил. Я лег на койку, закинул руки за голову и стал слушать, как за переборкой работает двигатель. Вот и еще один день закончился. Теперь на борту ко мне не просто присматривались. Меня начали учитывать. Это было хорошо. И это было опасно. Потому, что как только тебя начинают учитывать, ты перестаешь быть пустым местом — и сразу становишься частью чужой игры. А я пока все еще надеялся пройти здесь по касательной, не цепляясь ни с кем. У меня ведь своя цель, а все остальное так, сопутствующие обстоятельства.