Скажи мне тихо

Тьяго положил обе руки на руль и заставил себя глубоко вдохнуть, заполняя легкие.
— Я буду работать над этим, — признался он, наконец, посмотрев на меня. —Обещаю тебе... Но пойми, что всё это сложно для меня. Я знаю, что не только ты виновата, Кам, правда, знаю. Но мне нужно работать с собой, чтобы избавиться от чувства вины за каждого, кто был причастен к смерти моей сестры...
  
«Не только ты виновата, Кам.»
Эти слова повторялись в моей голове и сорвали пластырь, который я наклеила на боль ещё полчаса назад, снова открыв ту рану, которая никогда не заживает до конца.
— Мои родители говорили о разводе, — призналась я тихо, почти шепотом. — Моя мать угрожала отцу, что заберет надо мной опеку, не даст ему меня больше видеть... Я искала в интернете. Читала вещи, которые не должна была читать, потому что не совсем понимала их, и испугалась. Я думала, что если мой отец узнает, что делает моя мать, то он будет иметь больше власти... Я хотела, чтобы мой отец забрал меня с собой, а не наоборот. Вот почему я ему всё рассказала.
Тьяго слушал меня внимательно.
— Интересно, как жизнь действует порой, знаешь? — размышляла я вслух, не в силах сдержаться. — Пока женщине, которая заслуживала всего, забрали мужа, дочь и жизнь, как она её знала... тому, кто заслуживал потерять всё, жизнь подарила прекрасного сына и мужа, который, в конце концов, её простил...
— Я желаю твоей матери только плохого, надеюсь, ты знаешь, — сказал он с холодом в голосе, который резал воздух. — Точно так же, как и моему отцу. Я желаю им даже смерти.
Меня передёрнуло внутри.
Смерть матери.
Я не хотела этого.
Я всё равно её любила, несмотря на всё.
И это было последнее, что Тьяго сказал, чтобы дать мне понять, что между нами ничего не будет.
Я глубоко вздохнула и затем посмотрела вперед.
— Ты отвезешь меня домой?
Тьяго завел машину, не сомневаясь ни секунды.
Когда мы приехали, дождь уже прекратился. Светы на крыльце были включены, и оттуда я могла видеть, как мой брат смотрит мультфильмы на телевизоре.
Мы вышли из машины, и Тьяго помог мне снять велосипед с задней части, снова поставив колесо.
— Хочу задать тебе вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как я вернулся в Карсвилл, — сказал он, глядя на окно, где был виден мой брат, играющий.
Я опередила его, прежде чем он смог задать вопрос.
— Это не сын твоего отца, — сказала я, и он удивленно посмотрел на меня.
— Я думал...
Я покачала головой.
— Мой отец потребовал тест на отцовство... Это его сын.
Тьяго кивнул головой, и мне показалось, что я заметила слабый след грусти...
— Он потрясающий мальчик, — сказал он, разрушив тишину между нами.
— Он... Единственное хорошее, что случилось после всей этой разрушенной жизни...
Тьяго посмотрел на меня секунду, и, казалось, хотел что-то сказать... Что-то, что он скрывал, спрашивая меня то, что, в конце концов, и спросил.
— Почему велосипед? Ты что, устала от своего кабриолета?
Я улыбнулась, не чувствуя ни капли радости.
— Мой отец разорился... Он его продал, — сказала я, беря велосипед и стараясь не касаться рук Тьяго. Тьяго посмотрел на меня серьезно.
— Карма всегда возвращается... — сказала я, пожимая плечами.
Я отвернулась, потому что не хотела, чтобы он видел, как грусть пришла и стирает ту ложную спокойность, которую мне удалось удержать в машине.
Моя жизнь катится в пропасть, но... Сейчас моя очередь нести последствия.
 30 
ТЕЙЛОР
Я увидел через окно своей комнаты, как Ками выходит из машины моего брата. Я почувствовал беспомощность. Реальную беспомощность, потому что я хотел, чтобы Ками была моей, и не мог понять, как вообще возможно, что Тьяго и Ками существуют как такая возможность, но... Неужели они действительно думали, что я не заметил, как они смотрят друг на друга? Как иногда они неосознанно ищут взглядом друг друга?
С тех пор как моя сестра умерла, моя жизнь вращалась вокруг того, чтобы быть лучшим во всем. Лучшим в учебе, лучшим в баскетболе, сыном, который выполняет все, что от него требуют, сыном, который радует всех, тем, у кого больше возможностей, тем, кто справился с этим раньше всех, тем, кто продолжил свою жизнь. Ребенком всех и ребенком никого...
Я сильно сжал кулак.
Мне надоело быть этим чертовым мальчиком, который улыбается и принимает то, что ему навязывают. Да, мой брат вывел семью из сложной ситуации. Да, мой брат спас нас в том несчастном случае. Да, я осознавал ответственность, которую он на себя взял с того момента, как наша сестра перестала дышать. Но мне надоело чувствовать вину. Вину за то, что у меня есть, за то, что я достиг. Вину за то, что мне позволили продолжить свою жизнь, в то время как его жизнь была полностью разрушена...
Я не виноват в этом.
Я заметил, как Ками оставила велосипед в саду и вошла в дом. Я заметил, что ее одежда и волосы были мокрыми, как и у моего брата...
Что они там делали?
Я сильно зажмурил глаза. Не хотел думать об этом... Ками сказала мне, что мы попробуем. Она сказала, что любит меня, черт возьми. Хотя я все еще ощущал в ее «я тебя люблю» нечто большее, что относится к другу, а не к парню, не к возлюбленному или к тому, кем бы мы ни были. Всё было в подвешенном состоянии, но я доверял своей лучшей подруге. Доверял, что, когда мы были вместе, она была счастливее. Доверял, что вместе мы всегда преодолевали все трудности... или почти все.
Я услышал, как дверь внизу закрылась, и вышел из комнаты брата. Спустился по лестнице, и, когда оказался на полпути, увидел в его глазах, что он меня избегает. Он избегал смотреть мне в глаза, потому что знал, что есть что-то, чего он не может мне сказать...
Я почувствовал что-то очень неприятное внутри... Что-то, чего не должно быть между братьями... Что-то, чего не должно было быть там.
— Где мама? — спросил он, снимая куртку с вешалки и приближаясь к лестнице.
— Ты ведь знаешь, где она. — Я почувствовал холод в своем голосе.
Мой брат, похоже, тоже это заметил, но решил не обращать на это внимания.
— Нам нужно что-то сделать... — сказал он, поднимаясь на лестницу. — Она не может так продолжать...
— Я пытался поговорить с ней, но она не хочет слышать ничего из того, что мы ей сказали вчера...
Тьяго прошел по коридору до двери в конце, той самой, на которой все еще были розовые кирпичики, формирующие имя Люси... Он медленно открыл дверь и вошел.
Я последовал за ним, потому что знал, что ему будет нужна моя поддержка... Я пошел за ним, несмотря на то, что каждый раз, переступив порог этой комнаты, мне разрывало сердце.
Моя мать сидела на полу, опершись на маленькую кроватку моей сестры, розовую кровать, которую мой отец заказал сделать специально для нее, и которая была в форме замка... Это был единственный способ, который позволил им перевести ее из манежа на настоящую кровать...
Ее игрушки все еще были расставлены так же, как восемь лет назад. До вечеринки моя сестра играла с чайными чашечками, и они по-прежнему лежали на полу, как она их оставила, чтобы угостить своих плюшевых друзей, которые все еще сидели вокруг маленького деревянного стола, ожидая, когда их хозяйка вернется и наполнит их чашечки вновь — чаем, которого не существовало... Хозяйка, которая больше никогда не вернется.
Ее пижама была в руках у моей матери, которая продолжала нюхать ее, хотя годы уже оставили только запах пыли на голубой ткани с горошками.
Если бы я закрыл глаза, я все еще мог бы увидеть, как она спускается по лестнице, полусонная, с любимым плюшевым медведем в одной руке, как она называла его — бобер Отор, и с другой рукой терла глаза, чтобы окончательно проснуться и начать играть.
  
Как она играла... и как она была полна жизни...
Я мог бы видеть, как она расставляла свои чашечки для чая и заставляла нас с братом присоединяться к бесконечным чаепитиям... Мне это ужасно скучно было, и я жаловался почти все время, пока продолжались эти игры, в то время как Тьяго молчал и терпел. Люси преследовала нас, куда бы мы ни пошли, и плакала, когда мама не разрешала ей идти с нами, потому что мы были глупыми, и она могла себе повредить что-то...