Медоед 12 (СИ)

Думая, как меняются люди… Ещё бы 2–3 месяца назад я бы пошёл всех спасать наверх и, скорее всего, не спас, потому как вернувшиеся — это не солдаты, это узники, мучимые тут голодом и экспериментами. Можно ли было бы сделать операцию лучше? Наверное, да. Как минимум не привлекать киберспортсменов, а отдать это всё на откуп мне и Тиммейту. А сейчас рано или поздно меня подавят огнём, а вернувшихся перестреляют и загонят обратно в камеры. Тем более, скорее всего, на штурм пошла именно та рота, которая и охраняла эти коридоры.
  
Невиновных среди них не будет. И пока я думал, дверь открылась, впуская в серверную вооружённый до зубов спецназ.
И я зажал спуск, кося одного — того, кто был первый, — делая незаметным щелчок детонации замедлителя гранаты. Взрыв разметал всё, что было у входа, глухо ухнув, разя осколками всё живое и неживое. А я уже выходил к ним, видя, как по лестнице к двери уже бегут новые люди, и стреляя в появившиеся первым ноги. В проёме лежало пятеро, а вверху слышались крики и стрельба. Со следующей группой я зарубился, поднимаясь наверх: начав бой первым, я поразил первого, кого видел, а выставленный по-сомалийски автомат стал второй моей целью — он шваркнул очередью по мне от бедра до уха, и вспышка погасшего левого окуляра сказала мне, что он попал. Попал и я, отстреливая кисть его направлявшего. Я поднимался наверх медленно, но неотвратимо, заглядывая на лестницу, ведущую выше, чтобы отстреливать всё, что там двигалось, и в какой-то момент мне под ноги прилетела граната.
Взрыв отбросил меня на перила, а перед глазами в шлеме замерцало красным.
— Правый блок литиевых батарей пробит и горит! — быстро доложил мне Тиммейт.
— Ваш аналог пневмоторекса? — улыбнулся я, идя вверх по мягким телам, а справа от аватара уже дымило.
— Внутри тебя детонируют батареи!
— Чего же я жду! — произнёс я и побежал, отпуская автомат.
А впереди на втором этаже лежал, зажав руками голову, первый боец, получивший особенность после убийства вернувшегося.
И меня заметили остальные его товарищи, и сразу шесть стволов ударили по мне, а я наклонил голову на грудь, чтобы бежать к ним и не быть поражённым в голову, — благо шлема у них были топовыми, а автоматы для работы в условиях ограниченных пространств.
Перед глазами всё мерцало, грудина андроида пылала фонтанирующим факелом искр в стиле Данко. В моих зажатых кулаках таились две гранаты, приведённые в боевые состояния, и я уже вламывался в толпу солдат, отпуская их из ладоней.
Я не услышал взрыва, а белый шум на экране шлема был мне наградой. Хотелось спросить у Тиммейта, получилось ли у него скопировать всё и отформатировать всё же, но вместо слов изо рта вырвалась рвота, крышка капсулы открывалась, а я вылезал словно демон — в крови, рвоте и, возможно, в чём-то, о чём мужчины предпочитают не говорить. Я падал на руки, подхваченный моей киберспортивной командой, видя, как китайцы хлопают, но не слыша хлопков, и темнота поглотила меня.
* * *
Сознание возвращалось рывками — как будто кто-то врубал свет, а потом снова вырубал, проверяя, живой ли я. В носу стоял запах, который я за версту узнавал: озон, медицинский спирт и хлорка.
Глаза открылись с трудом, словно веки налили свинцом. Неужели та крапивница добралась и до них? Сначала я увидел только белый потолок со светящимися ровным светом лампами. Голова же гудела, как после новогодних праздников, а всё тело ныло, будто меня пропустили через мясорубку, будто те пули получал не аватар, а я.
Я повернул голову и сразу пожалел об этом — в шее что-то хрустнуло, и по спине пробежала судорога. Комната оказалась небольшой, но просторной для палаты: метров двадцать, не меньше. Стены выкрашены в бежевый. А на полу — белая плитка. У моего изголовья стояли какие-то приборы, которых я никогда раньше не видел: один с экраном, где бегали синие линии и иероглифы, второй с колбами и трубками, из которых что-то капало. И везде — везде на пультах, на табличках — иероглифы. Трёхэтажные, с закорючками и точками. Китайские, судя по всему. Вряд ли какие-то ещё: были бы какие-то ещё — вокруг была бы бетонная камера.
Справа пикал монитор, отмеряя мой пульс, а слева тихо жужжал вентилятор кондиционера, гоняя прохладный воздух. Я заметил, что мои руки пристёгнуты к койке мягкими ремнями, а из вен, прямо с обеих сторон, торчат катетеры с капельницами.
И тут я увидел лицо.
Осьминог сидел на пластиковом стуле рядом с кроватью, положив одну ногу на другую и крутя в пальцах зажигалку. Одну из тех дешёвых и прозрачных. Он выглядел как типичный школяр, которого забрали с уроков прямо на перемене: светлые, почти выгоревшие на солнце волосы, вечно взъерошенные, будто он только что снимал шапку. Глаза карие, с хитринкой, которая не вязалась с этим телом. На нём была свободная серая худи с дурацкой надписью «I LOVE SHANGHAI» и синие джинсы с дырками на коленях. Кроссовки зашарканные, а шнурки развязаны. Он смотрел на меня с таким видом, будто ждал моего пробуждения уже несколько часов.
— Где я и что ты тут делаешь? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, как будто я неделю не пил воду. — Ты же должен Иру охранять?
Он усмехнулся, перестал крутить зажигалку и сунул её в карман.
— Ира попросила у Си убежища, через посла, на котором печать суккуба нашего видна невооружённым взглядом, — произнёс Осьминог, пожав плечами. — И меня сопроводили к тебе. Кстати, поздравляю, у тебя теперь плюс две особенности.
Я попытался приподняться на локтях, но ремни не дали. Вены на руках вздулись, а капельницы качнулись на своих длинных стойках.
— Какое на хрен убежище? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — С кем она? Где она?
Он уставился на меня и снова потянулся за зажигалкой. И взмахнул ей в воздухе, будто пытаясь что-то подчеркнуть и у меня в душе почему-то упокоилось.
— Она в порядке, если это главное. Всё там же, в своём доме на острове. Ей выделили дополнительную охрану. Дикобраз у неё гостит тоже. Ира просила передать, что она тебя очень любит, но больше не может так жить. С ней работают лучшие китайские специалисты и Дикобраз. Наши согласились, потому как для них суккубка в отпуске — более ценный кадр, чем пацан 12 лет косплеящий Гари Поттера-курильщика. Тем более они не верят во всякую чертовщину.
— А ты что тут делаешь? — спросил я. — Тебя назад не отправили?
— Ну, — ухмыльнулся Осьминог, постучав пальцем себе по виску, — мне разрешили прилететь, потому что я, во-первых, знаю тебя. Это Дядя Миша так распорядился. И не зря: я правда всю ману потратил на стабилизацию твоей особенности.
Я опустил голову на подушку, глядя в белый потолок. Капельницы капали, а в коридоре слышались голоса на китайском, и я просто закрыл глаза, и выдохнул.
— Ладно, — произнёс я. — Ира, значит, всерьёз решила со мной развестись. Почему я связан, кстати?
— Сейчас отцеплю, — поспешил сообщить Осьминог. — Чтоб не нарушил своими вороченьями лечению. У тебя же обезвоживание было, кровопотеря. А ещё у тебя теперь неотторжимое оружие, его надо присвоить, иначе будет плохеть. Любая вещь подойдёт кстати. И полная регенерация. Редкая штука кстати.
— Насколько редкая? — спросил я, ощущая, как юношеские руки Осьминога освобождают меня от ремней.
— Вернувшийся появляется примерно на 3 миллиона человек. У всех есть особенности, так или иначе. Сейчас на планете примерно 2666 вернувшихся, судя по моим подсчётам. Такая особенность как у тебя — одна на сотню возвращенцев. Вас условно-бессмертных примерно 25 на всю планету. Сочувствую, кстати.
  
— Почему? — спросил я, поднимаясь на локтях.
— Ну, тут много факторов. Начну с того, что твои дети вырастут и умрут, и ты всё это увидишь. С другой стороны, ты можешь в любой момент лечь головой на гранату и, как тот же Вольфрам, уйти к праотцам. Но не понятно — тебя вернут при этом вспышкой твоей или переродят с той же особенностью. Ведь де-факто убил тебя ты сам. Вот ты про графа Цепеша слышал?