Хирург из будущего (СИ)
Я смотрел на свои руки. Чужие, молодые, целые. Пальцы сжимали жгут и ничуть не дрожали.
Я снова мог работать. Черт подери, я снова мог резать и шить!
— Вашбродь… а вы… это… как же так? — матрос испуганно крестился, глядя на меня.
Видимо, я невольно улыбался.
— Молчи, потом всё. — Я вытер руки о штаны. — Что у нас с кораблём?
— Попадание в корму, вашбродь. Руль заклинило. Кренимся на правый борт. Командира ранило.
Командир. В голове что-то смутно промелькнуло — не моё воспоминание, а будто отголосок чужой памяти. Дурново. Лейтенант Дурново. Откуда я это знаю?
Дед. Я вдруг вспомнил его: совсем старого, с тростью, сидит на кухне в хрущевке и рассказывает, как его отец воевал. «Цусима это мясорубка, Сёма. Кого там только не положили…» Голос у деда был звонкий, а глаза мутные. Он очень любил рассказывать о своем отце, которого я не застал живым.
Стоп, Цусима?
— Веди! — скомандовал я.
Мы побежали. Качка, дым, крики. Переборки дрожали, где-то наверху ухали орудия. На палубе матросы тащили раненых. Орали: «Пожар! Пожар в кормовом кубрике!» Один из матросов плакал, забившись в угол, какой-то совсем молодой парень. Пахло палёным мясом.
К горлу подкатила тошнота, но я сглотнул. Не сейчас. Сейчас работа.
Если выживу, потом проблююсь.
Каюта командира оказалась чуть больше моей. Дурново лежал на койке — молодой офицер с перекошенным от боли лицом, лет двадцати пяти. Светлые волосы слиплись от пота. Вся правая штанина насквозь промокла от крови, и лужа на полу росла и разливалась в такт качке.
— Ты… — он скосил на меня мутные глаза. — Врач… Туманов, кажется?
Туманов.
Внутри всё сжалось. Это же моя фамилия. Не может быть.
Я сдёрнул с него остатки штанины. Рана в верхней трети бедра. Осколок снаряда прошёл касательно, но глубоко: разорвал портняжную мышцу и перебил бедренную артерию. Кровь тёмная, почти вишнёвая, течёт толчками, но уже не так сильно, как могла бы: организм теряет давление, пульс слабеет. Он умирает.
Затянул жгут на бедро высоко, в паху. Кровь не остановилась. Артерия повреждена выше в тазу, там где жгут не наложишь.
— Держите его, — бросил я матросам.
Двое навалились. Третий стоял в дверях и крестился. Дурново закричал. Я нащупал точку пульсации в паховой складке и прижал пальцем. Кровь остановилась.
Надо оперировать здесь и сейчас.
Карболка. В моём времени я бы вымыл рану тёплым физраствором, но тут только она. Я стиснул зубы и плеснул разбавленным фенолом на края разорванной мышцы. Ничего, выживет, а шрамы не главное. Инструменты бы прокипятить, да нет времени. Протёр спиртом из другой склянки.
Скальпель лёг в руку как родной. И пусть рука не моя, но навык и память мои. Разрез по ходу сосуда — вдоль, в проекции бедренной артерии. Кожа разошлась. Лезвие углубилось в подкожную клетчатку. Кровь заливала всё поле, я работал вслепую. Анатомия одна и та же, что в 190… а какой год интересно? Что в 2026-м. Вот она, артерия — разорванный конец, обрывок, из которого толчками выплёскивалась кровь. Я взял кровоостанавливающий пинцет Пеана, спасибо хоть это не изменилось за сто лет и перехватил культю.
Тишина.
Кровь остановилась. Дурново дышал часто, прерывисто. Матросы замерли. Качка на секунду утихла, словно море решило подыграть мне. Дальше лигирование. В сундуке взял моток шёлка. Я оторвал кусок, продел в иглу, прошил артерию у основания. Завязал узел и снял зажим.
Артерия держала.
Теперь рана. Иссечение размозжённой мышцы ещё четыре движения скальпелем. Убрал нежизнеспособные ткани. Промыл карболовой. Послойный шов: мышцы, фасция, кожа. Кетгут на мышцы, шёлк на кожу. Руки работали, а я вдруг поймал себя на мысли, что снова улыбаюсь.
Я только что спас человека. Я снова оперировал. Я снова хирург.
— Жить будешь, — сказал я, закончив и вытирая руки о какую-то тряпку.
Дурново попытался что-то ответить, но провалился в сон. Я вышел в коридор, прислонился спиной к переборке и сполз на корточки. Ноги дрожали, руки были в крови по локоть.
Где я?
Ответ всплыл сам собой, будто я всегда это знал. Корабль назывался «Бравый». Командир — лейтенант Дурново. Где-то рядом японцы. 1905-й. Цусимское сражение. Я читал про этот бой, изучал, даже видел старые мутные фотографии у деда. На одной из них молодой мужчина в форме флотского врача. Подпись на обороте: «С. С. Тумановъ. Портъ-Артуръ, 1904 г.»
Прадед.
Я полез в нагрудный карман кителя. Там лежали мятые бумаги. Развернул. Витиеватый почерк с ятями и ерами: «Семёнъ Семёновичъ Тумановъ, младшій судовый врачъ эскадреннаго миноносца 'Бравый»«. Внизу дата: 'Мартъ 1905 года».
Я засмеялся. Сначала тихо, а потом всё громче, пока это не перешло в истерический хохот. Матрос поодаль испуганно попятился.
— Вашбродь… вы чего? Всё нормально?
— Нормально, нормально, иди. — Я вытер рот ладонью.
Семейная шутка ещё от прапрадеда: называть всех мальчиков Семёнами. Меня звали так же, как и его. Семён Семёнович Туманов. Сорок шесть лет. Профессор. Инвалид. А теперь младший судовой врач на миноносце в самом разгаре Цусимского сражения.
Я сжал кулаки. Тело было целым. Какое же это наслаждение — просто не чувствовать постоянной боли!
Снаружи донёсся крик: «Прорываемся! Курс на Владивосток!»
Я сунул бумаги обратно в карман и уже взялся за дверь, когда в коридоре снова затопали. Дверь распахнулась — на пороге стоял тот самый давешний матрос.
— Вашбродь! Там вас мичман кличет! Срочно!
— Какой мичман?
— Кольцов, ну Алексей Степанович. Грит: «Тащи врача, пока есть кого спасать!»
Я шагнул мимо, но матрос придержал меня за рукав.
— Вашбродь, а вы как же так? Ну, руки у вас…
— Что руки?
— Да то! Я ж вас помню. Вы ж раньше тихой сапой, всё книжки читали, и руки у вас на перевязках даже дрожали. А тут раз, и капитана выходили. Я думал всё, конец ему.
Он осёкся, не зная, обижусь я или нет.
— Дрожали, говоришь? — я криво усмехнулся. — А теперь, видишь, перестали. Сложное время вынуждает меняться. Вчера дрожали сегодня окрепли. Усёк, матрос?
— Матрос… Ишь ты… — он потёр переносицу, размазывая сажу. — Вы, наверно, головой при качке ушиблись? Забыли? Меня Илья звать, Морозов. Боцман я. Ежели что надоть окликните.
Я кивнул. Морозов, надо запомнить.
— Вот что, Морозов: найди мне ещё одного целого матроса, с крепкими нервами. Будет ассистировать. И скажи ему, чтоб руки как следует вымыл!
— Так точно, вашбродь!
Он выбежал в коридор.
Я глянул в иллюминатор: серое море и дым на горизонте. Значит, 1905-й. До «Потёмкина» считанные недели. До революции полгода. Интересное же время выбрала судьба…
Но это все потом. Сейчас работа.
Я пошёл в кают-компанию, где прямо на обеденном столе лежали раненые. Матросы уставились на меня с надеждой и уважением. Я взял скальпель, протёр спиртом.
— Инструменты в спирт, перевязочный материал на стол. Раненых подавайте по одному. Пока я здесь никто не умрёт. Всем ясно?
— Так точно, ваше благородие! — гаркнул кто-то из сидевших рядом.
И они задвигались.
… я склонился над следующим раненым — совсем ещё пацаном с осколочным ранением живота — и впервые за долгое, очень долгое время почувствовал, что я на своём месте.
Второй шанс, Семён Семёныч. Не просри его.
И в этот момент корабль снова дернуло.
Я едва устоял на ногах. В кают-компании что-то рухнуло. Один из раненых закричал от боли. Сперва раздался треск, потом звон, а затем топот ног и отчаянный крик:
— Пробоина ниже ватерлинии! В машинном вода!
Я смотрел, как в один миг меняются лица матросов. Та надежда, что только что зажглась у них в глазах, снова погасла.
Второй шанс, значит. Ну-ну.
Глава 2
Лазарет на волнах
Крик ещё висел в воздухе, а я уже бежал.
Не шёл, именно бежал. Ноги несли меня сами, перескакивали через комингсы, уворачивались от летящих навстречу матросов. Чужое тело работало быстрее мысли. Качка швыряла «Бравый» с борта на борт, палуба уходила из-под ног, но я держал равновесие, как будто родился на этом корабле. Может, так и было. Точнее, прадед родился.