На дальних берегах. Том второй (СИ)

— Фернандес не сказал тебе да, момо? Он нам должен!
— Мне… — Блек-Джек кашлянул держась за ребра, — Мне он этого не сказал, дружок… Я не знаю, что там за дела у вас с ним… Я тут не причем…
— Еще как причем. Ты говоришь, что ты его помощник, да, момо? Ну вот сейчас выясним, достаточно ли Фернандес тебя ценит. Как ты думаешь? Твоя шкура стоит сто пятьдесят семь голдмарок?
  
— Скажи, что у вас за проблема, дружок, и я постараюсь её решить. Всегда можно договорится!
— Что у нас за проблема? Ты еще спрашиваешь, что у нас за проблема, да сраный момо? Твой хозяин покупал у нас товар по шестьсот тысяч исладоров за голову, а продавал больше чем за голдмарку! Он думал, что мы тупые⁈ — главарь, вместо того, чтобы успокоится, принялся накручивать себя еще больше, — Ты думаешь, что мы тупые⁈ Да! Чего молчишь, момо⁈ Я все посчитал — он наварился на нас ровно на сто пятьдесят семь голдмарок! И он нам их отдаст! ТЫ ХУЛИ РЖЕШЬ, УБЛЮДОК!!! ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ЭТО СМЕШНО!!?
Блек-Джек понимал, что, возможно, совершает смертельную ошибку и что ситуация не располагает к смеху, однако тот пафос, с которым оппонент обнажал свое полное непонимание принципов торговли, был настолько комичен, что он не выдержал и принялся ржать, несмотря на новый град обрушившихся на него ударов.
— Островные макаки метелят черномазого — на такое можно смотреть вечно… — вся банда была настолько увлечена избиением, что Гюнтер со своими бойцами смог не только незаметно войти, но и некоторое время постоять, любуясь на эту картину, — К сожалению, нам не за это заплатили…
Вскинув винтовки они методично перестреляли всех, кто стоял на ногах. Затем, перешагнув через валявшегося на полу Блек-Джека и походя пристрелив кого-то, кто еще дергался, Гюнтер подошел к решетке и оглядел сидящих за ней детей. Шедший следом Олаф подал Блек-Джеку руку помогая тому подняться, после чего принялся переворачивать тела в поисках ключей.
— У кого-то из них должны быть… — свернув навесной замок голой рукой, Гюнтер, распахнул решетку и принялся считать спасенных по головам, — Проехали… Все на месте?
— Да. Черномазый — отведи детей к катеру. Витольд — присмотри за ними. А мы с Олафом поищем, где они прячут свою лодку.
…
Лодка нашлась неподалеку. Бандиты поленились тащить её в заросли и просто закидали, для маскировки, ветками. Это оказался девятиметровый деревянный сампан без палубы, но с навесом. Мотора тоже не было, а под парусом никто из парней Гюнтера ходить не умел, так что Бьернсон взял их на буксир. Детей отправили на «Икан», потому, что команду Блек-Джека они боялись куда меньше чем громадных северян, после чего оба катера легли на обратный курс.
Сцена воссоединения семей была трогательной. Правда Брава признался, что она была бы еще более милой, не видь он как эти же люди порвали человека живьем. Гюнтер, брезгливо морщась, дождался пока это все закончится и пошел за деньгами. На обратном пути он захватил местного рома и предложил отметить хорошо сделанную работу.
— Прозит… — звякнув кружками с Бьерном, он полез в карман, — Пока не забыл… Твоя доля. Ты нас сильно выручил.
— Неплохо…
— Да. Не сказать, что не пыльная работенка, но прибыльная. Правда в данном случае, вся прибыль уйдет на то, чтобы до оснастить эту лохань мотором, но, зато, снова есть свой транспорт.
— Куда вы теперь?
— Сейчас послушаем эфир, найдем задачу по силам, а там — кто знает? Надоест мотаться просто так — присоединяйся.
— Я подумаю. Кстати — а где Джек? Он же тоже участвовал?
— Ладно — если хочешь, можешь позвать черномазого…
— Джек! — Бьернсон, помахал рукой в сторону «Икана», — Давай сюда — отметим!
Блек-Джек долго перешептывался со своей командой, но все таки, принял приглашение и, перебравшись на «Ежа», сел за импровизированный стол.
— Я думал, что твой дружок, — он кивнул на Гюнтера, — Будет против присутствия «черномазого»?
— С чего ты это взял? — Гюнтер пожал плечами, — Почему мне быть против?
— У меня сложилось впечатление, что ты нас не любишь, дружок.
— «Вас», это кого?
— Монго. Ну и прочих с другим цветом кожи.
— Тебе показалось, черномазый. Я не считаю вас равными нам — это да. Могу брезговать — бывает. Но в остальном — никаких различий.
— Хорошо. А то я уже хотел удивиться, почему ты, дружок, пошел спасать детей островитян.
— Потому, что мне за это заплатили.
— Только поэтому?
— Что ты от меня хочешь услышать, черномазый?
— Что дело не только в деньгах. Потому, что тогда ты не лучше тех придурков, которых вы там пристрелили. Они тоже хотели только денег.
— Ладно — дело не только в деньгах. Я, знаешь-ли, с детства очень любил животных. То щенков домой притащу, то котят. Витольд с Олафом не дадут соврать — чуть не убился, когда упавшее гнездо с птенцами обратно на ветку прилаживал…
— То есть для тебя они были просто попавшими в беду животными?
— Да. А я, как уже сказал, очень люблю животных. Настолько, что даже не против, что ты сидишь с нами за одним столом. Ты, кстати, весьма сообразителен для черномазого. Смог понять, что от тебя требуется и выполнить с первого раза.
— Это такой способ сказать мне «спасибо», дружок?
— Пожалуйста…
Блек-Джек хотел что-то ответить, но их диалог был прерван появлением четырех местных, которые внесли на борт благоухающего перегаром Гвоздева и, положив на палубу, молча удалились. Некоторое время Гвоздев тихо лежал, потом потянул носом, приоткрыл глаз, увидел накрытый стол и попытался встать. Лицо его приняло при этом характерное выражение тошноты, так что сидевшие рядом подались в стороны, чтобы их не накрыло.
— Не сцать! — усилием воли удержав порыв, Семеныч бухнулся обратно, — У меня желудок свое назад не отдаст. Но я, пожалуй, пас… Спасибо за приглашение, однако, уже не мальчик. Печень надо поберечь…
— Тебя никто и не звал, — криво усмехнулся Гюнтер, — Приглашены только те, кто участвовал.
— Я сказал: «Не буду!», значит не буду. Не надо меня уговаривать…
— Вот смотри, черномазый… Чтобы ты не говорил, что я недолюбливаю тебя за неправильный цвет. Вот это я тоже не считаю равным себе и брезгую.
— Чего? — Гвоздев приподнял голову и сфокусировал взгляд сперва на Гюнтере, потом на Блек-Джеке, — А! Опять «белоснежка» хвастает, что все кривым хуем деланные, он один — прямым? Он еще в Котеане всех этим заебал…
— Выбирай выражения!
— Скажи еще, что я не прав? Твоя в чем заслуга, что ты такой?
— В каком смысле⁉
— Да в прямом, ептыть… Ты родился тем, кем родился просто потому, что так карта легла. Легла бы по другому и был бы ты черный, как сапог, сидел бы с Чернышом в обнимку и ржал над тупыми белыми, которые спелый кокос от неспелого отличить не могут.
— Но я родился форбуржцем и горжусь принадлежностью к великой расе!
— И че? Че ты великого, через это, можешь? Симфонию написать могешь? Не могешь…
— Лучше заткнись…
— Я вот — слесарь третьего разряда, — Семеныч раскинул руки, мечтательно уставившись в небо, — Я варить могу, точить могу, рихтовать могу… Не абы че, но все при мне. То, что там кто-то симфонии пишет и дворцы строит — за то им и почет. Мне то что с того, что у меня с ними один паспорт? Я что? Лучше шов тянуть буду? Не — не буду. Гордится надо своими заслугами. А их что у тебя, что у меня, что у Черныша… Все в одном говне бултыхаемся. И от того, каких ты кровей, повидлой оно не станет… Вот такая хуйня…
  
Глаза Семеныча закрылись и он сочно захрапел. Остальные, молча созерцавшие этот фонтан пьяной мудрости перевели взгляд на красного как рак Гюнтера, свирепо раздувавшего ноздри.