На дальних берегах. Том второй (СИ)

— Оно старое. Темное. И внутри как будто плавают тени, если смотреть в полумраке. Помни о нем.
— Помнить что⁉ Зачем⁉
— Просто помни. Запомни это зеркало. Оно единственное станет важно, когда твой разум угасает. Сделай его своим якорем.
— Как⁉ Для чего⁉ Отпусти меня, пожалуйста! Я… Я хочу побыть одна!
— Зеркало. Запомни его. Запомни очень хорошо.
…
  
Ночь ритуала выдалась дождливой. Ливни и грозы были тут не редкостью, однако сейчас все усматривали в буйстве стихии определенный символизм. Выйдя перед членами культа, Вольфган с торжественным видом обвел взглядом собравшихся.
— «О-Мо-Омомо». «Один и Два дают Множество»! «Синергия», если говорить языком нашей философии, есть ключ к тайнам мироздания. Мы долго искали, и вот теперь мы стоим перед великой Тайной! Рискнем ли мы прикоснуться к ней или отступим устрашенные?
Неизвестность пугает. Но то, что мы можем получить — манит. Вы были там. Видели истинный мир, скрытый от нас бессилием наших чувств. Чтобы овладеть им, нам нужно научится видеть не глазами, но разумом. Цена этому велика. Если все получится, мы перестанем быть людьми. Но награда. Награда того стоит.
Вы спросите, что же может того стоить? Мы перестанем быть людьми! Мы оставим людские сомнения, страдания, слабость и смерть, став высшими существами, стоящими над присущими людскому роду ограничениями. Мы породнимся с богами! Но чтобы достичь этого, нам придется отбросить все, что мешает. Все! Готовы ли вы? Сейчас мы это узнаем…
Взяв с алтаря чашу с похожим на вино напитком, Вольфган пустил её по кругу. Пока единомышленники пили, он вывез из-за портьеры ложе с калекой и подвез его к модифицированной ванне Холея. Данная ванна отличалась от тех, что использовала Церковь мощными проводниками, соединявшими её с креслами, стоявшими вокруг алтаря и самим алтарем. Без особого усилия подняв истощенное тело, Вольфган погрузил калеку в воду и пристегнул его голову. Затем с улыбкой пригласил всех занимать свои места, а сам вышел в соседнюю комнату, чьи кафельные стены резко контрастировали с мрамором торжественного зала. Там Патриция перебирала хирургические инструменты, периодически бросая взгляды на Том, которая, дрожа от ужаса, мыла равнодушно стоявшую под струями холодной воды Ведьму.
— Они готовы. Надеюсь, система сработает надежно. Что у вас?
— Почти все. Кого вы собираетесь подключать первым?
— Я уже подключил Магистра. Затем Медиум. Потом вы выведете Том, — подойдя к той, Вольфган внимательно заглянул ей в глаза, — Что с ней?
— Не волнуйтесь — она будет готова.
Забрав Ведьму, Вольфган удалился. Патриция с успокаивающей улыбкой поманила Том к себе. Усадив ту на стул, она перетянула ей руку жгутом и приказала работать кулаком.
— Не бойся, малышка… — набрав в шприц препарат, Патриция ловким движением воткнула иглу в вену и принялась медленно давить на поршень, — Это поможет тебе успокоиться. Ты вся дрожишь. Что такое?
— Ничего, госпожа… Просто нервничаю.
— Почему?
— Ну… это же важный… ритуал? — речь Том начала путаться, а к щекам прилила кровь, — Он же очень… Важен?
— Ты переживаешь за ритуал? Ах ты маленькая лгунья. А может ты боишься, что мы узнаем, что вы сговорились?
— С кем⁉
— С этой маленькой ведьмочкой. Она же навещала тебя, верно? О чем вы с ней говорили?
— Мы не…
— Не ври. У тебя сейчас мутится в голове, но судя по тому, как бегают твои глаза, ты лихорадочно пытаешься понять, откуда мы знаем. Не напрягайся так, крошка — я тебе помогу. Сестры Шу. Вы думали, они разговаривают только друг с другом на своем смешном языке? Нет, маленькая моя. Нет… Но вы молодцы. Вы разговаривали там, где вас нельзя подслушать. Хотя это не поможет. Для нас достаточно самого факта сговора.
Введя содержимое шприца и вытащив иглу, Патриция откинулась, придавливая ваткой отверстие в вене и любуясь как Том беспомощно пытается сфокусировать взгляд.
— Так о чем вы там говорили?
— Про ритуал… Она показала, сколько людей вы убили… Сказала, что вы её тоже убьете и велела запомнить зеркало…
— Убьем? Нет, милая моя. Убить можно что-то значимое. Мы их потратили. Потратили их силу, их жизнь и смерть, их предсмертное отчаянье для поиска Тайны. Но это потом. Что еще вы придумали? О чем договорились?
— Ни о чем… Просто говорила… про меня… и себя… и… зеркало…
— Ты врешь! Отвечай, каков был ваш план!
— Я не вру… Нет плана… Просто зеркало… Зеркало это… Важно…
— Зачем ты врешь мне? Ты думаешь, что в этой сказке для тебя есть хороший конец, милая? Конечно же нет, — Патриция по очереди заглянула в расширенные зрачки Том, — Ты, как и все остальные, всего лишь расходный материал. Ты могла это принять и пожертвовать собой с радостью. Но ты решила попробовать обмануть судьбу. Вступить в сговор. А сговариваться против величия — большой грех. И кара за такое — безумие. О, милая моя, я больше не буду тебя жалеть. Я оголю все твои нервы и заставлю тебя на это смотреть.
…
  
Нравится ли ей быть их богом? Да. Ей нравится. Ей понравилось бы быть даже чем-то попроще. Лишь бы не быть собой. Плохо быть Том. И дело даже не в телесной аномалии, которую Алиса элегантно назвала «двойственностью». Нет — это как раз меньшая из её проблем. Главная проблема была в другом. В том, что сам факт её рождения был обусловлен не любовью. Она была проектом своих родителей. Не их ребенком, не человеком. Чем-то созданным просто из любопытства. Двойственность к этому ничего нового не добавляла. Будь она обычной девочкой или мальчиком, она осталась бы все тем же проектом. Неудачным проектом.
Почему это всплыло в голове именно сейчас? Что за воспоминания, недавние и грустные мелькают на задворках сознания и причем тут зеркало? Неважно. Сейчас она — Ометеотль. Бог двойственности, жизни и смерти, судьбы, удачи и многого другого. Выйдя в центр зала, Том дернула плечами, давая шелковой мантии сползти на пол, а окружающим полюбоваться на её тело. Наркотическое опьянение стирало страх и стыд, так что, раскинув руки, она в танцующем движении повернулась, позволяя рассмотреть себя, прежде чем начнется оргия. Ей приходилось проходить через это много раз. Иногда после она чувствовала себя довольно мерзко, так что Магистр помогал ей. Помогал забыться и очистится… От чего-то, не только этого. Не только от мельтешения часто не очень красивых тел, мерзких привкусов во рту и прочих вещей, которые противно вспоминать, когда спадает возбуждение.
Есть что-то еще, что она помнит. Не хочет помнить, не хочет знать, но все равно помнит. Только сейчас это не важно. Сейчас она Ометеотль и в крови играет возбуждающее зелье. Ведьме нужно семя. Много семени, дабы провести свой ритуал. И сейчас она сперва соберет его у всех, а затем передаст ей. Бережно передаст, не расплескав ни капли. От одной мысли об этом, Том бросило в жар. Это уколы госпожи Патриции. Почему они так хороши? Почему все вокруг слилось в калейдоскопе красок, чувств и эмоций, отрывающих тебя от земли? Почему с этой высоты все кажется веселым и несерьезным? Почему…?
Почему эти крылья вдруг исчезли и теперь она падает штопором в темную бездну забытья? Тонет в липком как смола ужасе того, что она… видела… вспомнила… Вспомнила то, что хотела забыть. То, что её заставляли забыть. Оргия кончилась. Кончилось распутное веселье. Наступила пора жертвоприношения. И она будет на это смотреть. Опять. И на этот раз Магистр не подарит ей блаженное забвение. Наказание. Госпожа Патриция желает её наказать, обрушив на неё все те ужасы, которые были не стерты, а просто запечатаны в памяти.
  
И она не может отвернуться. Не может отвести взгляд, наблюдая, как Патриция ловко лишает распластанное на алтаре тонкое тело сперва рук, потом ног, красиво раскладывая ампутированные конечности, затем останавливает кровь и накладывает повязки. И после снова зовет её. Том пытается перебороть себя, но не может. Это уже не яркий полет на крыльях чувств, а мучительная зависимость, удовлетворение которой вызывает отвращение к себе и только временное облегчение, но не удовлетворить её невозможно. Остальные наблюдают за этим кто с вожделением, кто со снисхождением, кто с улыбкой.