Счастье придёт весной. Песнь белого Волка (СИ)

— Церемония состоится на заходе солнца, — сообщила мне старая Шидо, сверкая на меня голубыми глазами. Старуха в отличие от прочих, не брезговала идти рядом со мной. — Ты станешь частью семьи.
Я посмотрела на нее, но отвечать ничего не стала. Вообще состояние мое граничило с каким-то странным анабиозом. Будто эмоции сейчас все разом у меня отключились.
Как сторонний наблюдатель, я следила за происходящим. Только промозглый ветер, залезая под мои драные тряпки, напоминал, что я все еще в реальности. Как в тот день, месяц назад, когда я очнулась одна среди темного леса. Только холод тогда был страшнее.
  
Тогда я думала, что быть может погибла? Мы отправились на экскурсию в горы… я и мои друзья по работе. Помню град камней и внезапно решившую сойти сель. А после — вот. Я в другом мире. Хотя в тот момент мне то было не ясно.
Мы дошли до источников, и здесь мать Арвида остановилась.
— Ты зайдешь туда и смоешь с себя все, что было. Оставишь там все обиды и выйдешь чистой и обновленной. Сегодня ночью ты переродишься и от того, какой станешь, будет зависеть твоя судьба. Не противься голосу предков.
— Да, госпожа, — я склонила голову. Хотя в мыслях моих ворочалось недовольство.
Как я могу забыть все, что было? Мое прошлое, мой родной мир. Я такая, какая есть и другой быть не жажду.
Мы поднялись чуть выше, и я невольно поразилась тому, какой вид открылся с холма. Внизу до самого берега фьорда мерцала светом деревня. Отблески факелов — рыжие глаза на фоне черных крыш и белого снега. Они смотрели на меня выжидающе.
За ней — фьорд, невозможно хрустальный. Стеклянный. Идеально круглое озеро в окружении отвесных утесов. И горы, укрытые лесом.
Оттуда привезли меня охотники в меховых плащах. Я вышла к ним из леса сама, едва живая после блужданий в бреду. Меня отогрели. И даже не сделали ничего дурного, но едва я немного пришла в себя — связали руки и перекинули через седло одной из своих лошадей. Беспардонно и бесцеремонно. А когда я попыталась сползти, еще и по мягкому месту наподдали. Решимость выказывать недовольство тем самым у меня отбилась. Уяснила, что здесь не прощается слабость.
В пути меня продолжало бить лихорадкой. Не знаю, сколько дней, даже не помню, когда именно мы приехали в деревню. Все смешалось и расплылось. И только чудом я выжила вовсе. А после просто очнулась на холодном полу в доме черни, и кто-то из черновых служанок прикладывал мокрую тряпку к моему грязному раскаленному лбу.
— Тебе больше не нужно звать меня госпожой, — мать Арвида вырвала меня из череды воспоминаний. — Зови меня Астрид.
Я кивнула, оторвавшись от темных лесов, не пытаясь и на йоту смягчить тяжесть взора. Женщина тому усмехнулась, будто и не ждала от меня никакой кротости. Но в усмешке ее не было тепла, только расчетливый интерес. Гадала, сдюжу ли?
— Ступай, — она мягко подтолкнула меня, и я прошла под плетеную арку, что вела к каменным залам.
Внутри воздух был тяжелым от пара. Сквозь клубы белесой дымки я разглядела несколько природных чаш, высеченных в скалистом основании. Вода в них мерцала бирюзовым отливом, будто внутри растворили драгоценные камни. Рунические знаки покрывали стены вокруг, выбитые в камне и подсвеченные факелами в железных держателях.
Три служанки уже ждали внутри, держа полотенца и глиняные сосуды с маслами. Они подступили ко мне, готовые помочь снять одежду, но я остановила их жестом.
— Я справлюсь сама.
Одна из служанок бросила встревоженный взгляд на вход, явно ожидая, что Астрид войдет и прикажет иначе, но за моей спиной появилась старая Шидо.
— Пусть, — проскрежетала она.
Служанки отступили, но остались рядом, готовые вмешаться по первому знаку. Я стянула грубую робу и широкие штаны, что держались на тонкой бечевке. Мою собственную одежду — джинсы и тонкий пуховик, забрали у меня еще в первый день. Чужакам здесь не положено было иметь хоть что-то свое.
Пальцы слушались плохо. Только вовсе не холод тому был виной. Спокойствие покидало меня. Вскоре я полностью изменю свой статус. Из отверженной, чужачки, чернавки, превращусь в жену наследника. Это бередило душу и что из этого выйдет наверняка, я не знала.
Похоже, осознание сего факта понемногу начинало меня одолевать. Спасительный анабиоз отступал.
А вот чего не было, так это стыда. За последний месяц мне так часто приходилось обнажаться прилюдно, чтобы умыться или переодеться, что это чувство притупилось.
Как только последняя тряпка упала к моим ногам, Шидо сгребла их в охапку и бросила в очаг, горевший в дальнем углу зала.
— Это все, что у меня было! — непроизвольно вырвалось у меня. Не скажу, что вещей было жаль, они вообще больше походили на тряпье, но другого и правда ведь не было.
— Было, — повторила старуха с особым ударением. — Теперь будет другое.
Служанки подтолкнули меня к первой чаше — самой маленькой, но вода в ней была едва терпимо горячей. На каменном краю стояли глиняные миски с чем-то темным.
— Войди и опустись так, чтобы вода закрыла тебя до плеч, — распорядилась одна из девушек — высокая, с серьезным лицом и неожиданно добрыми глазами. Она говорила едва слышно, будто опасалась потревожить тишь сего места.
Я помедлила, но после осторожно шагнула в воду.
Болезненный стон пришлось сдерживать через сжатые зубы. Кожа в один миг покраснела, хотелось оддернуть ноги от горячей воды, но служанка настойчиво сдавило плечо.
Я глянула на нее исподлобья — месяц в доме для черни так и не выбил из меня всю спесь свободной души.
Служанку, впрочем, не проняло. Она легко подтолкнула меня. И я… подчинилась. Не было смысла бороться с тем, что последует неизбежно. Я спустилась ниже, и каждый порез и ссадина на теле заныли с новой силой. Но я вдохнула поглубже и заставила себя погрузиться полностью.
— Хаг-мо-ра, — произнесла Шидо нараспев. Подхватив одну из мисок, она мешала ее содержимое прямо своими узловатыми пальцами. — Хаг-мо-ра. Песня металла в воде.
Она зачерпнула темную массу из миски и бросила в воду рядом со мной. Вода вспузырилась, по поверхности пробежало рябью. Запахло смолой, тиной и металлом.
— Это железо из глубокого озера, — пояснила старуха. — Оно омоет твои раны и сделает кровь сильной. Кровь — память тела. Ее нужно очистить первой.
Вторую миску поднесла высокая служанка.
— Киус-хейн, — произнесла она, рассыпая в воду темно-зеленые хлопья. — Сила корней дуба.
Теперь меня окутывал аромат земли и горечи. Странное чувство — мое тело онемело в этом растворе, но в то же время стало восприимчивее к малейшим движениям воды.
— Подними руки над водой, — приказала Шидо.
Я сделала, как велели, и Шидо поднесла к моей руке длинный гнутый кинжал.
— Нужно дать грязной крови выход, чтобы ее сменила новая чистая, сильная.
Боль обожгла выше запястья. Я зашипела, уставившись возмущенно на эту кровопускательницу.
— Не скалься, — усмехнулась она и полила на рану из третьей, последней миски.
Раствор вспенился, смешавшись с моей кровью, а меня повело. В ушах зашумело. Во рту стало горько и солоно.
— Терпи, Сольвейг с душой из чужого мира, — голос Шидо, точно маяк, позволил мне удержаться в реальности.
Служанки начали натирать мою кожу жесткими щетками. Они двигались от кончиков пальцев к плечам, обходя ссадины и ушибы. А я смотрела, как от раны на моей руке в воде расходятся клубы алого тумана.
В зал вошла Астрид. Теперь на ней была особая накидка из синего шелка, расшитая серебром. В руках она держала деревянный ковш, окованный металлом.
— Теперь твоя кровь чиста, — сообщила она, оглядев результаты, — Из первой чаши — в средний круг, — велела она.
  
Я встала, позволяя воде стечь с моего тела. Никто не предложил мне полотенце. Мокрая и дрожащая, прижимая саднящую руку к груди, я проследовала ко второй чаше, гораздо более просторной. Вода здесь была темнее, почти синяя, и не такая горячая.
— В первой чаше ты очистила тело, — произнесла Астрид, когда я погрузилась по шею. — Во второй чаше очистишь дух.