Прапорщик 1914: Танненберг (СИ)
— На войне, прапорщик, не загадывают, — ответил он и поглядел куда-то мимо меня, на серое небо. — Может, и свидимся, фронт большой, а земля круглая. Может, нет. Но коли что — ты меня не посрами, а я тебя добром помяну. Ступай к своим. Их теперь твоя забота, не моя.
Он сунул мне руку — сухую, жёсткую, с твёрдой натёртостью на ладони от повода и шашки. Пожал коротко, по-стариковски крепко, задержал на лишний миг — и отнял первым, чтобы не тянуть.
Отвернулся, пошёл к лошади: ссутуленная спина в потёртой шинели, седой затылок под фуражкой, тяжёлая, вразвалку, кавалерийская походка. Не оглянулся. Я стоял и думал, что эти его слова увезу с собой дальше.
Я козырнул, отошёл к своей полуроте. Они стояли в строю — мои сто с лишним душ: костяк впереди, обстрелянные, спокойные; зелёные вперемешку, уже не такие зелёные, как неделю назад; жабенские, искупающие вину старанием. Сорока с трубкой в зубах, неуставной, да кто ж её у него отнимет.
Зотов считал что-то по пальцам — ленты, патроны, свой максим на двуколке, — губы шевелились беззвучно. Прошка, серьёзный, при пулемёте, тянулся стать прямее.
Я прошёл вдоль шеренги, как теперь умел: не для виду, а сектором глаза. Скатка через плечо у одного сбилась, давила шею — поправил. У другого подсумок держался на одной перетёртой шлёвке, того гляди оборвётся — в бою растеряет патроны; велел подвязать бечёвкой, покуда не выдадут целый.
Обмотки на молодом сползали гармошкой; к первому же привалу собьёт ноги в кровь и отстанет. «Перемотай, — сказал я, — снизу вверх, виток на виток, туго, да не до синевы, и конец подоткни, не то опять размотается». Бородач уже сам обходил своё отделение, проверял у каждого фляги и сухарные мешки, и я ему кивнул: за этого можно не тревожиться.
— Полурота, — сказал я негромко. — Шагом марш.
И мы тронулись.
Колонна вытянулась по дороге на юг, и потянулся марш — мерный, тяжёлый, под который ноги идут сами, а голова отпущена на волю. Сапоги месили влажную глину, чавкало в колеях, скрипели на обозе несмазанные оси, позвякивали котелки и штыки, и над всем этим висел ровный, ни на минуту не смолкающий шаг тысячи ног, в который втянулся и мой собственный.
Серое небо едва сочилось мутным светом, не разгораясь; по обе стороны тянулись сжатые поля в чёрной стерне, мокрые перелески, редкие хутора с закрытыми ставнями, откуда провожали нас молча, из-за заборов.
Сырость забиралась под шинель, в сапоги; пар от дыхания мешался с махорочным духом, которым тянуло от колонны. Колонна растянулась далеко вперёд и назад: серая, тяжело колышущаяся лента, над которой щетинились штыки, как стерня на полях по сторонам, а ниже мерно качались скатки, котелки, мокрые спины.
В голове ехал верхами Окунев с ординарцем, в хвосте скрипел обоз. Под левой лопаткой у меня ныло — на сырость, к перемене погоды, — и я приноровился ступать так, чтоб не отдавало в плечо.
К полудню по колонне покатилась добрая весть, и колонна на глазах повеселела.
Откуда-то с попутной станции, от встречных, долетело: на юге наши бьют австрийца. Бьют крепко. Львов-то уж давно взяли, обложили крепость Перемышль, гонят, теснят, берут города и пленных. Не то что здесь, в проклятой Пруссии. На юге — победа. Весть бежала по рядам, обрастая небывальщиной. Львов будто бы брали уже трижды, австрийца гнали чуть не до самого Кракова. Кто-то клялся, что слыхал от обозного, а тот — от телеграфиста, своими ушами. Привирали, знамо дело, — да от того привранного шагалось только бодрее, и я не мешал. Люди расправляли плечи, прибавляли шаг. Солдату много ли надо для духа. Доброй вести да складной песни.
— Слыхал, вашбродие? — Сорока пристроился рядом, попыхивая трубкой, повеселевший. — Львов, говорят, взяли. Австрияка гонят. Я ж говорил: австрияк — он помягче германца будет.
— Рано радуешься, Кузьма Лукич, — сказал я, хоть и сам улыбался. — Львов-то взяли без тебя, а вот обратно отбивать, гляди, без тебя не управятся. До него тебе ещё топать и топать.
— А я и не считаю, — ухмыльнулся он в усы. — Я так. — Он пыхнул дымом и завёл вполголоса, для тех, кто шёл поближе: — Был у нас под Мукденом фельдфебель, Прохор Игнатьич, царствие небесное. Так он, бывало, как заведут про победу, сейчас же бороду в кулак и шипит: радуйся, говорит, дура, тихо, не то начальство услышит — да и пошлёт радоваться в первую цепь. Чтоб, значит, поближе глядеть, как нашу берёт. — Сорока хохотнул. — Помер не от пули. Объелся трофейного сала, упокой Господь его утробу. Вот тебе и австрияк помягче. Сало у них доброе, это да.
Солдаты вокруг загоготали, и рябой у фланга осклабился тоже, забыв на минуту про свой обоз и про дорогу за спиной. Усмехнулся и я.
— Ты, Кузьма Лукич, всякого покойника к делу пристроишь, — сказал я. — Шагай знай.
— А чего ж не пристроить, коли хороший человек был, — отозвался он, ничуть не сбившись. — Помянуть — оно и ноге легче.
Шаг и впрямь сделался бодрее. Кто-то откусил от сухаря, обмотки замелькали чаще. Дорога пошла под уклон, под гору идти веселей. День к полудню чуть разъяснился, проглянуло бледное солнце, легло на мокрые поля.
А потом костромич затянул песню. Высоко затянул, с надрывом, как умеют в деревнях, — старую, протяжную, про дальнюю сторонушку да про родимый дом.
Голос дрогнул, повёл за собой, и от хвоста подхватил один бас, за ним другой, потом полроты — кто в лес, кто по дрова, нестройно, вразнобой, а всё от души. Шаг сам подладился под напев. Песня поплыла над сжатой стернёй, над битой, а всё идущей пехотой — над теми же людьми, что неделю назад выбирались из мешка по двое, по трое, оставляя в болоте сапоги и товарищей.
За спиной, к северу, лежала перепаханная снарядами земля, где осталась армия Самсонова; впереди ждал австриец и неведомо что. А эти шли и пели — битые, гнанные, чудом вырванные из мешка, а всё одно живые. Долго ли их хватит и скольких из поющих недосчитаюсь к зиме, я не знал.
Но нынче они пели, и я не мешал.
К вечеру мы подошли к станции, и впереди, на запасных путях, уже ждали нас тёмные туши теплушек — эшелон, что повезёт батальон на юг.
Грузились в сумерках, в обычной суете и брани. Лошади упирались копытами в трап, храпели, не шли в тёмное нутро вагона, пока их не заводили с завязанными глазами; подводы вкатывали на платформы по сходням, в десять рук, налегая; втаскивали пулемёты, ящики с припасом, мешки с сухарями.
Пахло углём, паровозной гарью, мокрым деревом и навозом. Где-то впереди шипел, набирая пар, паровоз; вдоль состава бегал с фонарём составитель, выкликал номера вагонов.
У Прошки из рук вырвался ящик с лентами, грохнул о сходни и раскатился по мокрым доскам, и мальчишка, разом побледнев, кинулся подбирать ленты, покуда Зотов, не повышая голоса, не показал ему, как такое носят — на бедре, прижав боком.
Рядом солдат оскользнулся на склизкой сходне, повис на руках над тёмным провалом между платформой и насыпью, и его, матерящегося, втянули за шиворот наверх под общий хохот и привычную, беззлобную брань.