Прапорщик 1914: Танненберг (СИ)
Вот тут и пригодилось ремесло — не окопное на этот раз, а другое: читать людей и лепить из разрозненных одиночек единое тело. В кучу валить не стал. Разбил полуроту на отделения и в каждое к бывалым подмешал новеньких — по двое, по трое, чтобы старый тянул молодого нянькой, чтобы новобранец в бою глядел не в пустоту, а на спокойную спину соседа и делал, как тот. Прежде чем расписать, прошёл вдоль строя, поглядел каждому в руки да в глаза: у кого ладони в мозолях от винтовки, у кого мягкие, привычные к косе да к сохе; кто держит взгляд, кто прячет. По рукам да по глазам и разводил, как покупатель читает коня по зубам, — бумаг на этих людей не водилось вовсе. Знание, с которым я сюда явился, тут молчало: выдюжит ли вот этот, конопатый, с косыми от страха глазами, или сломается в первом бою — оно не ведало. Носил я в голове цельный календарь чужих бед наперёд, а конопатого моего этим календарём в строю не удержишь; умён, нечего сказать. Тут добывалось иначе — глазами, руками. И я добывал. Сороку поставил дядькой над самыми зелёными — пусть пугает байками да приучает к делу смехом, у него это выходило лучше всякой муштры. Зотова — на пулемёт, на правый фланг. Бородача — рослого, чернобородого, из приставших, — оказавшегося мужиком справным и рассудительным, старшим над отделением; он принял просто, без чванства, только переспросил, кого дают, и пошёл знакомиться со своими.
К вечеру, покончив с разбивкой, я собрал полуроту вокруг — и старых, и новых — и сказал коротко, без красивых слов, главное. Муштре учить нас недосуг да и незачем: на плацу красиво ходить — одно, а живым из боя выйти — другое. По уставу гонять не стану. Научу немногому, зато нужному: рассыпаться от аэроплана, не сбиваться в кучу под огнём, окопаться за минуту там, где лёг, не лезть на пулемёт в лоб, когда можно обойти. Труса не накажу — страх дело простое, человеческое. Накажу того, кто бросит товарища в беде. Своих не бросаем, ни живых, ни мёртвых, — вот первый мой закон и последний. Кто примет сердцем — тот мне брат, кто нет — тому со мной не по дороге. Старики помалкивали: они это знали и без меня, кровью выучили. А необстрелянные глядели во все глаза и не шевелились.
Слова словами, а показать всё одно надёжнее. Я взял у ближнего малую лопату, лёг тут же, на вытоптанной земле, и, не вставая, на боку, погрёб под себя — раз, другой, отваливая землю бугром перед головой. «Вот так, — сказал я, поднимаясь и отряхивая локоть. — Не вглубь сперва, а от пуль. Бугорок перед головой — и уже не всякая достанет. Минута работы — а живой». они смотрели на испачканный мой китель с каким-то даже недоумением: офицер, а в грязи копается. Сорока крякнул, отобрал у меня лопату, лёг сам и за десяток секунд выгреб себе ровик не хуже. «Понятно, нет?» — спросил он, не поднимая головы. Двое-трое тут же повалились наземь пробовать, неумело, торопясь, и я не стал мешать: пусть руки запомнят, пока есть на чём.
Покончив с разговором, я пересчитал, чего недостаёт. Винтовок не хватало, как и патронов, как и сапог, как и всего на свете в этой разорённой армии. Собрать часть из ничего, оказывается, было не легче, чем потом водить её в бой, — только работа другая, незаметная, и спросу с неё пока никакого.
Винтовок недоставало на полтора десятка человек. Дожидаться интенданта было нечего, и я послал Сороку с двумя на сборный пункт — там при отступлении побросали много чего, оружие свозили в кучу не считая. Вернулись к сумеркам: дюжина винтовок, два подсумка патронов и пулемёт без замка. «Списал у каптёра, всё чин по чину», — доложил Сорока. Врал, понятно; но ствол был нужен, а врал он с пользой и без корысти, и я не стал допытываться, у какого такого щедрого каптёра берут пулемёт без замка.
Винтовки велел разобрать, прочистить и развести по рукам с утра, а сам присел к Зотову, что уже возился с подобранным стволом. Второго пулемёта я заводить не стал — куда нам второй, когда и на один расчёта едва наскребёшь; Сорокину добычу — побитый максим без замка — взял на запчасти, каких у нас отродясь не водилось. Из него Зотов и брал, что годилось: примерил снятый замок к своему, пробуя на палец, не люфтит ли, отложил в ветошь запасную личинку да пружину. Свой максим, вынесенный из мешка, он холил как любимого коня. К ночи собрал его, защёлкнул короб, передёрнул, прислушался к ходу — и кивнул сам себе. Максим у меня был один — зато теперь не встанет в бою без замка, было чем подменить.
* * *К вечеру полурота моя стояла — пусть не строем ещё, пусть кое-как, но стояла, обретала очертания.
Я обошёл её перед самыми сумерками, всю, от фланга до фланга, вглядываясь в лица. Десятка три моих, выведенных, — спокойные, обстрелянные, своя кость, на которой всё и держалось. Десятков семь запасных, — пока испуганных, чужих, но уже разобранных по рукам, уже притёртых к бывалым, уже не толпа, а заготовка солдат. И костяк мой, ядро ядра, — Сорока с трубкой, Зотов у пулемёта, ещё двое-трое старых, — те, с кем я прошёл мешок и кому верил, как себе. Тут же приживался и чернобородый из приставших: его я знал без году неделю, но он был из той же надёжной кости, и доверять ему я уже начинал поболее.
Это и была теперь моя армия.
Не та огромная, стройная, что полегла в августовских лесах, — той мне было не вернуть и не воскресить, как не поднять с земли тех, кого мы там оставили лежать. И не та, прежняя, далёкая, из оставленной жизни, по которой я уже почти и не тосковал. А вот эта — сотня оборванных, голодных, плохо вооружённых людей на стылой осенней земле, половина из них стреляла разве что на учебных стрельбах, а пороха настоящего боя ещё не нюхала, — моя, заслуженная, своя до последнего человека. Малая армия. Но настоящая, живая, и за неё я теперь отвечал головой, как сказал Окунев, — и впервые за всё это время отвечать так мне было не страшно, а правильно.
Они могли разбрестись по чужим командам и забыть меня — а пришли и встали под руку. В мешке я вёл их; выходило, и они меня вели — к этому вот месту среди живых, которого в той, гладкой и сытой, жизни за гранью у меня не было. Долг тут получался обоюдный, и связывало нас то, чего ни приказом, ни бумагой не развязать.
Костры моей полуроты горели вечером вразброс по краю лагеря, и я прошёл между ними напоследок, перед тем как лечь. Тянуло дымом, мокрой шинелью и варевом из общего котла. У одного огня Сорока, дымя трубкой, плёл что-то небывалое про Маньчжурию — будто бы там у него конь был учёный, на свист приходил и махорку из кармана таскал, — и зелёные слушали, разинув рты, и верили, дурни, и страх сходил с их лиц. У другого костра Зотов молча перебирал замок оживлённого пулемёта, поплёвывая на тряпицу и протирая каждую часть на свет, — и эта его возня успокаивала вернее всяких слов. Я смотрел на всё это из темноты, неузнанный, и было мне впервые за долгое время не тоскливо и не тревожно, а просто хорошо — как бывает человеку на своём месте и при своём деле.
Я стоял в сгущавшихся сумерках, смотрел на дымки их костров и думал уже не о прошлом, а о том, что будет завтра и послезавтра. Затишье долго не продлится. Скоро нас куда-нибудь двинут — латать дыру, прикрывать отход, держать рубеж, — война найдёт нас сама, как находила всех. И когда найдёт, эту сотню надо будет провести через неё с наименьшей кровью, как я провёл три сотни через мешок.
И это, против ожидания, не давило меня, а держало на ногах. В начале я изводился бессилием: чуял, что катится беда, и отвести её не мог, и грыз себя без толку. Беда отгремела. Будущее снова было темно, как у всех, — а взамен у меня появилось дело по руке: сто человек, которых надо обучить, сберечь и провести через войну. Не историю спасать — этих ста. И в этой малой, осязаемой задаче было для меня теперь больше толку, чем во всех прежних громких терзаниях о большом и непоправимом.