Прапорщик 1914: Танненберг (СИ)
Я молча наклонил голову. Окунев сунул погасшую трубку в карман и вразвалку зашагал прочь, осторожно ступая по разъезженной грязи. Я остался сидеть на дереве один. Чин, орден, бумага с орлом — всё это лежало теперь где-то далеко, в тумане штабных канцелярий, и зависело не от того, что я сделал руками, а от того, чья подпись ляжет поверх моей. Цену той механике я уже знал. А тут, в разбитом лагере, иное, никем не подписанное, без приказа само валилось на меня.
* * *А под вечер случилось то, что я запомнил крепче и дороже всякого производства и всякого ордена.
Они начали меня находить. Сами. Поодиночке и по двое, по трое. Те самые, кого я неделю назад вывел из мешка. Их раскидали по чужим командам и спискам, разбили на десятки, приписали к чужим фельдфебелям — а они порасспросили, где меня видали, и сыскали в огромном лагере. Солнце уже садилось за разбитое поле, наливалось красным, и от костров потянуло долгим вечерним дымом.
Первым пришёл Сорока. У него на меня нюх, как у ищейки, иногда казалось, что он лучше меня знал где я нахожусь. За ним подошёл Зотов. Молча протянул широкую заскорузлую ладонь. Я её пожал. Ладонь была горячая и твёрдая, как полено. Потом подтянулись двое из старого взвода — один с новой тряпицей на голове, другой в чужой, не по росту, шинели. Незнакомый бородач из приставших.
Они обступали меня тесным кругом, толкаясь плечами. Каждый норовил поздороваться за руку. Каждый говорил своё, разом. «Командир!» «Не забыл нас?» «А мы тебя обыскались!» Кто-то сунул мне кисет, кто-то — припрятанный за пазухой сухарь, ещё тёплый от тела. Я взял и кисет, и сухарь: отказаться было нельзя, это я уже понимал. Меня хлопали по плечам, по спине, кто-то тряс за локоть. Руки у всех были разбитые, в ссадинах и цыпках, рукопожатия — крепкие до боли. От них пахло махоркой, потом и сырой шинелью. И все они звали меня командиром.
— Вы, ребята, теперь по другим частям, — сказал я им. — Я вам и не командир больше.
— Это по бумаге не командир, — тут же отрезал Сорока. — А по делу — командир, и весь сказ. Мы за тобой через топь шли, под пули шли. Этого, никаким пером не отпишешь.
Кругом одобрительно загудели. Сорока подождал, пока стихнут, поскрёб щетину и завёл, хитро щурясь:
— Бывал я, братцы, под Мукденом в одной части. И был у нас там капитан — грудь вся в крестах, усищи, голос труба иерихонская. На бумаге герой из героев, в приказах завсегда первый. А как дойдёт до огня — где капитан? Нету. Капитан, вишь, в обозе по карте прикидывает, с какого боку враг пожиже да к какому начальству поближе.
— А вышло чего? — поддел кто-то из молодых.
— А вышло, что в первом же деле капитан тот штаны попортил, да так, что весь батальон со смеху лёг, а как вспомнят — и посейчас лежат. — Сорока выждал хохот. — Я ведь к чему. Крестов у нашего прапора покуда нету. И в приказах его нету. А мы все вот они — живые, на ногах. Считай сам, ребята, чего дороже.
Солдаты захохотали — тепло, от души, — и я смеялся со всеми: Сорока, как у него всегда выходило, грубой байкой сказал то, чего всерьёз, не сробев, не скажешь.
Смех погас не сразу — ещё перекидывались, поминали того капитана, кто-то добавил своё про обозных храбрецов. Сумерки тем временем загустели, костры по полю проступили ярче, и лица вокруг меня стали оранжевыми с одного боку и тёмными с другого. Когда отсмеялись совсем, вперёд протолкался Зотов. Стоял, мял в кулаке шапку, переминался, и видно было, что подбирается к вопросу не с одного захода.
— Командир. Ты куда теперь?
— К подполковнику Окуневу, — ответил я. — Батальон собирать наново.
Зотов помолчал, покосился на остальных.
— А нас возьмёшь?
Стало тихо. Кто-то перестал жевать сухарь. Все ждали моего слова.
— Кого сумею — возьму, — сказал я. — Не всё от меня зависит, врать не стану. Но кого сумею, тех заберу к себе.
По кругу прошёл одобрительный гул. Кто-то сказал: «Вот это по-нашему». Кто-то: «Я за тобой хоть куда, командир». Зотов ничего не сказал, только переступил с ноги на ногу и оглядел остальных так, будто уже принял их в свой счёт.
Я смотрел на их лица в густеющих сумерках и не находил слов. Месяц назад я не знал тут ни одного — теперь они жали мне руку и просились со мной. Где-то в августовских лесах полегла огромная армия со знамёнами и оркестрами. А моя стояла тут, на вытоптанном поле, — десятка полтора небритых, продымленных мужиков, и грела, толкаясь плечами.
* * *Ночью я долго не мог уснуть — но не от прежней давящей тяжести, к которой притерпелся за эти недели, а от чего-то нового, тихого, чему не сразу подобрал имя.
Земля под шинелью ещё отдавала набранное за день тепло, но снизу, из самой её глуби, уже подбиралась к лопаткам та осенняя ночная сырость, от которой не уберечься никакой шинелью и которая к рассвету выстудит спину до самой кости. Рядом кто-то ровно всхрапывал во сне, чуть поодаль негромко, сквозь дрёму, переступала и пофыркивала лошадь, ещё дальше, на самом краю вытоптанного поля, вполголоса, чтоб не будить спящих, переговаривались о чём-то своём часовые, и там же изредка вспыхивал и снова притухал крохотный огонёк чьей-то цигарки. Молодое чужое тело, к которому я всё никак не мог привыкнуть и считать вполне своим, ныло в эту ночь ровно, привычно и честно — натёртыми за день ногами, ссаженными плечами, ломотой в пояснице, — и я лежал на спине, слушал эту чужую, насквозь усталую, отходящую от страшного ночь и впервые за многие дни не гнал её от себя прочь, а принимал, как принимают заслуженный отдых.
Война моя с выходом из мешка не кончилась — она только теперь и начиналась. Думал пройти мировую войну, как задачку с известным ответом, — подсмотрел в конце и спиши. Война списать не дала. Ответ-то, может, и помнился, да решать всё одно пришлось своею рукой, набело и без черновика. Память на будущее с каждым днём осыпалась, как песок сквозь пальцы: то, что месяц назад вставало перед глазами картой с именами и числами, теперь подёргивалось туманом, расплывалось, и за него уже нельзя было ухватиться, как ни тянись. Что ж. Я не больно-то и горевал по ней. Взамен оставалось то, что добыто горбом и не уйдёт никуда: люди, доверившие мне жизнь, и место, которого у меня тут поначалу не было вовсе.
Завтра поутру — к Окуневу, под его начало. Перебрать, кто из выведенных по соседним спискам застрял, у какого фельдфебеля кого выпросить, кого вытащить по бумаге, пока не разметало по эшелонам. Сорока пойдёт, это ясно. Зотов. А там дорога — на юг, прочь от этого политого кровью поля, к новым полкам и переправам.
Где-то на юге, за тысячу вёрст, лежал и мой дом. Калуга. Отец с матерью, сестрёнка Лиза. На минуту я выпустил из памяти и поле, и Окунева, и Вельяминова — и увидел тёплую кухню, медный самовар, занавеску в мелкий цветочек. Дом этот достался мне с чужой памятью, как и тело, но скучал по нему я уже сам. Там не знали ещё, жив ли я, и обмирали, должно быть, над всякой газетой с убитыми и пропавшими. Им я тоже задолжал — хоть кривую строчку карандашом: жив, не поминайте лихом. Но это после. Покуда довольно было и того, что я твёрдо знал, кто я и куда иду. И оттого уснул в ту ночь крепко, как давно не спал.