Прапорщик 1914: Танненберг (СИ)
Его донесли. Дюжий солдат вынес его на спине через всю косу, через весь огонь, не сронив в топь, — донёс до сухого берега, до своих, как было обещано капитану. Но сам капитан до своих не дошёл. Где-то там, на середине косы, под германской ракетой, в чёрной ледяной воде, тихо, не приходя в память, он отдал богу душу, и на берег дюжий вынес уже мёртвого. Солдат стоял рядом, не зная, что теперь с этой ношей делать, и виновато глядел на меня — будто недонёс, не оправдал. «Ты донёс, — сказал я ему. — Слышишь? Донёс. Дальше не твоё». Он отвязал капитана и опустил на траву бережно, как живого.
Я опустился рядом на колено. Лицо Брусникина, измученное двумя сутками горячки, разгладилось наконец — стало спокойным, строгим и будто бы довольным: лицом человека, которого донесли, не бросили, который умер среди своих, а не один в болоте и не в плену. Я довёз его. Слово сдержал. А уберечь не уберёг — как не уберёг ни Сёмку, ни Пахома. Вывел три сотни и не вывел одного. Так оно тут и считается.
Уже в тумане, под самое солнце, нас нагнали отвлекающие — пятеро из десятка, мокрые по горло, обошедшие топь дальним краем; старший унтер шёл последним и нёс на плече две чужие винтовки. Про остальных он сказал одно слово: «Там». Больше ничего спрашивать не стал.
Я не дал ни себе, ни людям долго отлёживаться. Раненых перевязать заново, напоить, кого можно — накормить остатками сухарей. На прусскую сторону, откуда мог нагрянуть очухавшийся германец, выставил охранение с одним из максимов; залегли за пригорком, в полусотне шагов, лицом к стене, к ещё дымящейся косе. Второй максим, Зотову, велел держать на юг. Поднял двоих, что покрепче на ногах, — в разведку: дойти до своих, дознаться, где наши заставы, чтоб сослепу не нарваться на собственный штык в этой ничьей предрассветной полосе. На словах растолковал им, как пойдут: не дорогой, обочиной, перебежками от куста к кусту, а как завидят русскую цепь — не выскакивать, лечь и окликнуть издали. Пароль для оклика придумал тут же — «Тамбов». «И не лезьте на рожон, братцы, — прибавил я уже им вслед, негромко. — Целую ночь от германца уворачивались — обидно будет от своих же словить. На передовой свой караул так заведён: сперва палит, после разбирает, в кого попал». Сорока, слышавший, усмехнулся в усы — впервые за всё это серое утро. Они уползли в туман, и я проводил их глазами, пока серое не съело обе спины. Работа простая, привычная, и пока руки в ней заняты, голова не успевает додумать ночь до конца. А она ещё догонит — не нынче, так в первую тихую ночь. Пускай после. Сейчас — дело.
Светало. На востоке вставало негреющее ещё солнце над чужой, отвоёванной у смерти на одну эту ночь землёй; за спиной остались стена, и мешок, и весь тот ад. Впереди, в нескольких верстах, были свои — заставы, тылы, штабы, бумаги. Сорока подошёл, встал рядом над телом капитана, поглядел на серое небо, на людей, повалившихся прямо в росную траву. Снял шапку. Помолчал — что для него было делом небывалым — и сказал не балагуря, тихо:
— А ведь дошли, вашбродие. Я-то, грешным делом, ещё у того леса себе на помин свечку поставил. Видать, рано.
Я ему ничего не ответил. Торжества во мне не набралось и на понюшку — одна усталость до самых костей да тихая скорбь по тем, кого не довёл. Мы вышли из мешка. А он, чуял я, так просто не отпустит: впереди ждали свои, и встреча с ними могла выйти не легче германской стены. Как встречают вышедших из окружения, я уже догадывался — не объятиями, а прищуром. Откуда взялся? Почему уцелел, когда полегли тысячи? Кто дал тебе, прапорщику без году неделя, командовать сотнями не по чину? Не дезертир ли, не побывал ли в плену? Спасшихся не по форме нигде не жалуют. Ждали допросы, бумаги, косые взгляды; и где-то за теми бумагами поджидал, должно быть, и тот гладкий из штаба, для кого вся моя ночь была не подвигом, а помехой да удобным поводом. Этой ночи он, верно, в глаза не видал — зато подберёт для неё, не замарав сапог, слово поглаже да графу поудобнее, и выйдет по бумаге, что три сотни вышли как-то сами, а недосчитанные полста сгинули оттого, что прапорщик без году неделя лез командовать не по чину. Бумага, она всё стерпит; коса — та терпит хуже. Но это лежало ещё за поворотом, не нынче, и я гнал завтрашнее, чтоб не травить им это горькое, кровью купленное утро.
Глава 17
«Разбор»
К своим мы вышли к полудню — и свои встретили нас не так, как мерещилось измученным людям все эти дни в лесу и на болоте.
Мерещилось им — баня, горячие щи, чьи-то руки на плечах, тёплое слово, сухая солома и сон без оглядки. А встретила их застава: жидкая цепь нервных, невыспавшихся солдат поперёк просёлка, окрик «стой, кто идёт», лязг взведённых затворов, дула на уровень груди, десяток недобрых глаз. И застава была права. Со стороны германца, из-за линии, где только что легла целая армия, перла толпа оборванных, заросших, обвешанных чужим и своим оружием людей неведомо какой части — без офицеров, без знамени, без обоза. Поди разбери с первого взгляда: вышедшие из мешка свои, переодетый немецкий разъезд, дезертиры, мародёры на запах брошенного добра. Я на её месте навёл бы штык так же. Но людям моим, тащившим раненых третьи сутки, родные русские дула легли на душу холодно. Кто-то сзади остановился так резко, что идущий следом ткнулся ему в спину, — ноги отказались делать последние шаги к тем, к кому брели неделю по болоту, на эти самые штыки, как на свет в окне. Я видел, как у Сороки дёрнулась щека, как другой солдат хрипло, не сдержавшись, выматерился и тут же осёкся.
Я вышел вперёд, поднял пустые руки, назвался, доложил: остатки такого-то полка и приставшие из иных частей, вышли из окружения, при раненых, командует за неимением старших прапорщик Северцев. Начальник заставы, молоденький подпоручик с пушком над губой, глядел на меня с откровенным недоверием — на грязного, небритого, в чужой запёкшейся крови прапора, что вёл за собой три сотни такого же страшного, оборванного сброда. Я на него не обижался. Своей власти пустить нас он не имел, послал верхового за старшим, а нас, не разоружая, но и не привечая, оттёрли в стоптанное поле, велели сесть и ждать. Раненых приняли сразу — нашлись и фельдшер, и две подводы, и кто-то распорядительный, и моих покалеченных повезли в тыл. Фельдшер, молодой, чистый, в белом халате поверх гимнастёрки, поначалу шарахнулся от первой же подводы: трое суток по жаре и болоту обошлись с ранами по-своему, и пахло от моих людей так, что писарь у ведомости дышал в рукав. Потом фельдшер пересилил себя, закатал рукава и пошёл по подводам, и руки у него уже не дрожали. Это была единственная тёплая нота во всей встрече. Мёртвого капитана Брусникина я сдал с его документами и шашкой и попросил похоронить по-христиански, не в общую яму. Часы его, карманные, с щёлкающей крышкой, оставил при себе — отвезти семье в Тамбов, как обещал. В общей сдаче им одна дорога: по чужим карманам.
Людей моих пересчитали тут же, на поле, прогнав поодиночке мимо писаря с ведомостью. Писарь слюнявил химический карандаш, выкликал их по головам и заносил в графу своим казённым порядком — и насчитал триста двенадцать. Я стоял и слушал, как растёт за карандашом число, и считал вместе с ним, по привычке последних дней; на этом счёте я засыпал и просыпался. А кого мы не довели, тех тоже когда-то прогнали вот так, по головам, мимо такого же писаря с послюнявленным карандашом. У каждого была своя графа. Теперь пустая. Туда же, в ведомость, ушёл и трофейный германец: пулемёт чужого образца велели сдать на сборный пункт — не по табелю, да и лент к нему не напасёшься. Зотов отдавал молча, только погладил на прощанье кожух — как чужую, но честно отслужившую лошадь.
Единственное, что приняли у нас сразу и без бумаг, — раненых: подкатили санитарные двуколки, фельдшер с помощником пошёл вдоль волокуш, и наших тяжёлых, одного за другим, перегрузили и увезли к лазаретным палаткам. Я глядел им вслед и поймал себя на том, что жаль отдавать их даже лазарету: покуда они были при нас, за них отвечал я.