Неразведанная территория (сборник)
Аберфан поднял голову с моего колена и посмотрел на меня. Десны его посерели, он тяжело дышал, но кровь как будто больше не шла. Он попытался лизнуть мне руку.
«Ты справишься с этим, Аберфан. Ведь ты уже один раз справился, помнишь?»
— Так вы из машины не вышли и не подошли удостовериться, что животное мертво? — спросил Хантер.
— Нет.
— И вы не догадываетесь, кто мог сбить шакала? — Слова звучали как обвинение.
Он обернулся к человеку в форме, который обходил мою машину с другого бока.
— Фу, ну и жара, словно в печке! — Он встряхнул воротник рубашки. — Вы не позволите мне войти? — Это значило, что не следует мешать человеку в форме производить расследование. Пожалуйста, пускай обследует. Я ему мешать не буду. Чем скорее он обрызгает бампер и шины специальным составом, чтобы закрепить для обвинения следы шакальей крови, которых там не было, сложит смоченные листки в пакетики для улик и присоединит их к тем, которые уже наполняли карманы его формы, тем скорее они уберутся. Я открыл пошире решетчатую дверь.
— Ну прямо чудо! — сказал Хантер, все потряхивая воротник. — В этих старых глинобитных домах так прохладно. — Он оглядел комнату: проявитель, увеличитель, диван, фотографии на стенах. — Вам не приходит в голову, кто мог сбить шакала?
— Думаю, автоцистерна-водовоз. Кто же еще мог оказаться на Ван-Бюренском шоссе в эти утренние часы?
Я был почти уверен, что это был легковой автомобиль или маленький грузовик. Автоцистерна оставила бы от шакала мокрое место. Но у водителя водовоза разве что заберут на время права и заставят пару недель возить воду в Санта-Фе вместо Финикса, а может быть, и без этого обойдется. У нас в редакции ходил слух, что Гуманное Общество в лапах Бюро водоснабжения. А вот если это была легковушка, то Общество конфискует машину, а водителя засадит в тюрьму.
— Все водовозы стараются поскорее проскочить мимо дорожных фотокамер. Этот, наверное, даже не заметил, что задавил зверя.
— Что? — переспросил он.
— Я сказал, что это скорее всего был грузовик. В часы пик больше никто не ездит по Ван-Бюренскому шоссе.
Я думал, что он скажет: «Кроме вас», — но он не сказал. Он даже не слушал, что я говорю.
— Это ваша собака? — спросил он, глядя на фото Пердиты.
— Нет. Это была собака моей бабушки.
— И какая она?
Противная была тварь. А когда умерла, бабушка плакала по ней, как ребенок.
Я сказал:
— Это была чихуахуа.
Он стал оглядывать другие стены.
— Это вы фотографировали всех этих собак? — Его манера изменилась. Он говорил вежливо, и я только теперь понял, как нагло он держался раньше. Шакалы, видимо, не только по мостовым бегают.
— Некоторых я снимал. А вот эту нет. — Он смотрел на соседнее фото.
— Это боксер, да? — Он показал пальцем.
— Английский бульдог.
— Ах вот как. Это их изничтожили за злобность?
— Нет, не их.
Он шел дальше, словно турист по музею, и остановился перед снимком, висевшим над проявителем.
— Ручаюсь, это тоже не вы снимали. — Он показал на туфли с высокими каблуками, старомодную шляпу на полной старой женщине, обнимавшей собак.
— Это фотография Беатрис Поттер, английской детской писательницы. Она написала «Кролик Питер».
Это его не интересовало.
— А какие у нее на руках собаки?
— Пекинесы.
— Замечательно сняты.
Они были сняты ужасно. Одна отвернулась от камеры, а другая мрачно сидит на руках у хозяйки и думает, как бы удрать. Совершенно ясно, что ни та, ни другая сниматься не хотели, хотя их приплюснутые мордочки и маленькие черные глазки ничего не выражают.
А вот Беатрис Поттер выглядит превосходно, несмотря на попытки улыбнуться для камеры и необходимость изо всех сил удерживать собак, а может быть, именно благодаря этому. Лицо выражает всю ее упрямую, своенравную любовь к этим упрямым, своенравным собачонкам. И несмотря на славу, которую принес ей «Кролик Питер», она так и не научилась, видно, делать «лицо для публики». Ее чувства выражались прямо и неприкрыто. Как у Кэти.
— А ваша собака есть тут? — спросил Хантер. Он остановился перед снимком Майши, висевшим над диваном.
— Нет.
— Как же это получилось, что у вас нет фотографии вашей собаки?
Я подумал: откуда же он знает, что у меня была собака, и что он еще знает?
— Мой пес не любил фотографироваться.
Он сложил свою выписку, засунул ее в карман и повернулся еще раз к фотографии Пердиты:
— Похоже, славная была собачка.
Его спутник в форме ждал на крыльце, видимо, покончив с обследованием моей машины.
— Мы сообщим вам, если выясним, кто за это в ответе, — сказал Хантер, и представители Гуманного Общества удалились. Когда они выходили на улицу, человек в форме начал было рассказывать Хантеру, что ему удалось установить, но тот оборвал его. У подозреваемого полно снимков собак, значит, это не он сбил нынешним утром на Ван-Бюренском шоссе жалкое подобие этих животных. Дело можно считать законченным.
Я подошел к проявителю, запустил туда пленку из айзенштадта, скомандовал: «Позитивы, в порядке раз, два, три, пять секунд», — и стал смотреть, как снимки появляются на экранчике проявителя. Рамирез сказала, что айзенштадт, если его аккуратно поставить на ровную поверхность, автоматически снимает все кругом. Так оно и было. Аппарат снял несколько кадров по дороге в Темпе. Сделал два снимка «хитори» — должно быть, когда я поставил его и стал загружать машину, потом я увидел ее открытую дверцу на фоне больших кактусов-опунций, смазанный снимок пальм и домов, очень четкий кадр шоссе с мчащимися машинами и людьми. Хороший был кадр с красным водовозом, который задел шакала, и еще с десяток снимков юкк, возле которых я поставил машину у подножия холма.
Четко получились мои руки — это когда я ставил аппарат на кухонный столик внутри «виннебаго» — и несколько великолепных натюрмортов — пластмассовые чашки с ложечками. Дальше была только даром истраченная пленка: моя спина, открытая дверь душевой, спина Джейка и «лицо для публики» миссис Эмблер.
Вот только самый последний ее снимок… Она оказалась как раз перед айзенштадтом, глядя прямо в объектив. Она тогда говорила: «Когда я думаю, что бедняжка была совсем одна…» — и тут же повернулась, сделав «лицо для публики», но мгновением раньше, глядя на то, что она считала чемоданчиком, и отдавшись воспоминаниям, она была такой, какую я все утро пытался поймать своим объективом.
— Значит, ты был знаком с этой Кэтрин Поуэлл в Колорадо? — Рамирез, как всегда, заговорила без обращения, и тут же заработал бесшумный факс, печатая биографические сведения. — Я всегда подозревала, что у тебя на душе какая-то мрачная тайна. Это из-за нее ты переехал в Финикс?
Я следил за появившимися на листке бумаги словами. Кэтрин Поуэлл: 4628, улица Голландца, Узел Апачей. Сорок миль отсюда.
— Матерь Божья! Ты что же, детей совращал? По моим расчетам, ей было семнадцать лет, когда ты там жил.
Ей было шестнадцать.
«Это ваша собака?» — спросил ее ветеринар, и лицо его сморщилось от жалости, когда он увидел, как она молода.
«Нет, — сказала она. — Это я сбила ее».
«Боже мой, сколько же вам лет?»
«Шестнадцать. — Она говорила честно, открыто. — Я только что получила права».
— Так ты собираешься рассказать мне, какое отношение она имеет к «виннебаго»? — спросила Рамирез.
— В Финикс я переехал, потому что тут не бывает снега, — ответил я и выключился, не прощаясь.
Биографические сведения продолжали бесшумно печататься. Работала на автомобильном заводе «Хьюлетт-Паккард» штамповщицей. Уволена в 2008 году, возможно, в результате объединения предприятий. Разведена. Двое детей. Переехала в Аризону через пять лет после меня. Работает программистом в управлении автомобильной фирмы «Тошиба». Имеет водительские права, выданные в Аризоне.
Я вернулся к проявителю и всмотрелся в снимок миссис Эмблер. Я всегда говорил, что собаки не получаются на фотографиях. Да, Тако не было ни на смазанных полароидных фото, которые миссис Эмблер так старалась показать мне, ни в тех мелочах, о которых она старалась рассказать. Но собачка Тако ожила в чувствах боли, любви и сознания потери, что выражались на лице миссис Эмблер на этом снимке. Собачка появилась передо мной как живая — сидит рядом с водителем и нетерпеливо тявкает, когда зажигается зеленый сигнал светофора.