За секунду до любви (СИ)

— Стэээф… — это даже не голос, просто дыхание, горячее, наполненное желанием, которое я чувствовал к ней с самой первой секунды, с той самой, когда даже не видел её, стоя к ней спиной в том самом подъезде.
— Ммм… — сонное бормотание и её ладошка на моём бедре.
И… Твою мать, она уже выгибается, закидывая ногу на моё бедро. И всё… В башке полный зашквар. И нет мыслей, да ни хера нет, ни этой квартиры, ни улицы за окном, ни города. Всего этого мира нет. Только она. Это тело, которое для меня сейчас мой микрокосм, моя истина, мой рай и ад.
  
— Детка… — голос срывается и уходит на какие-то свои частоты, на низкие волны, от которых связки тупо разрывает, — детка… прости, не могу…
— Так сделай это…
Пфф… Лопнул последний канат, держащий меня, лопнул, обнуляя все настройки, оставляя только желание и болезненный стояк. И я уже даже не человек, я больной ублюдок, для которого войти в это тело, в эту горячую тугую плоть равносильно тому, чтобы вдохнуть. Нет этого воздуха, и я сдохну.
Моя рука внизу раздвигала опухшие, осаднённые складки. Я чувствовал всем телом, как она вздрагивала от боли, как тихонько стонала, уткнувшись лицом в подушку, разводя бёдра ещё шире, поднимая свою ножку вверх.
Ох, бля… На кой хер я поднял вообще свою напрочь отбитую голову? Потому что теперь отвести взгляд от наших сплетающихся тел в огромном зеркале я просто не мог и пялился, как очумевший, на то, как мой конец медленно погружается в сочащуюся плоть, как её грудь, тяжёлая, с коричневыми сосками-камешками, колышется в такт моих толчков. Как её рука взлетает и обхватывает мою шею, как Стэф поворачивает голову и тянется ко мне влажными, чуть раскрытыми губами. И это пиздец…
Я делаюсь совсем ненормальным, в каком-то безумном марафоне. Снова раз за разом во всех возможных в её положении позах, только бы не навредить… Да твою мать… Моя девочка беременна. Она носит моего ребёнка. Девчонку. Такую же невероятную, как она сама, с такими же сине-зелёными омутами. Мою дочь! Кто бы мне это сказал! Одна ночь… Одна ночь с нею, как вечность, а жизнь… А жизнь — это полоса препятствий, которой не будет конца и края, но об этом потом, не сейчас, когда в пояснице уже щекотит, когда огненные всполохи от низа живота ползут по всему позвоночнику, когда толкнув её головой в подушку, подхватив под упругий живот рукой, я приподнял зад моей девочки ещё выше, врываясь в неё до самых яиц с громким чавкающим звуком. Когда, зарычав, я замер, запрокинув голову, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками наполняет её лоно.
— Я люблю тебя, детка… — простонал я, наклоняясь, кусая её за плечо, делая последнее движение в глубине её тела, сходя с ума от того, как она вскрикнула. Как выгнулась в пояснице, как рваный всхлип сорвался с её губ, когда она сжала меня своими мышцами, вздрагивая, как шепнула, ловя мой бешеный взгляд в зеркале:
— Люблю тебя…
Пять минут. Ровно пять минут я пролежал, не дыша, боясь спугнуть это чудо. Ладонь на её животе — округлившемся, твёрдом. Там жило то, чему мы с нею дали жизнь. Наше чудо. Еле заметный толчок прямо в мою руку, ещё один. Стэфка заворочалась, перевернулась на бок и, положив свою ладошку на мою, сплела наши пальцы.
— Спи, солнышко, — прошептал я, чуть поднимаясь, вглядываясь в её лицо, убирая со щёк влажные пряди тёмно-медовых волос.
Её дыхание постепенно выровнялось, стало глубоким, сонным. Она уснула, доверчиво прижавшись ко мне всем телом. Как ребёнок. Моя взрослая, дикая, сломанная и собранная заново девочка. Моё безумие.
Медленно-медленно, стараясь не нарушить её сон, я высвободил свою руку и поднялся с кровати, даже не дыша. Замирая каждый раз, стоило ей только вздохнуть или пошевелиться. Каждый скрип пружины — нож по нервам. Она пыхтела, пытаясь лечь поудобнее, даже во сне ища меня, водя рукой по кровати, морща нос и хныкая, зарываясь носом в подушку. Маленькая, такая родная, что сердце щемило.
Стоя над ней в полумраке, я видел только её силуэт: раскиданные по подушке тёмным ореолом волосы, изгиб плеча, этот упрямый подбородок, который она задирала по поводу и без, я снова и снова ловил себя на мысли о том, что она для меня теперь весь мир. Неет, не она. Уже не она. Они… Мои. Все мои. До самых печенок. До самой смерти. Как же я жил без этого? Без этой тихой паники счастья, что сейчас сжимала моё горло?
Глянув на часы, тихо выругался: полчетвёртого утра. За окном — ещё темень. Уже конец декабря, и эта долбанная серость уже вымотала так, что просто звездец. До Нового года каких-то десять дней. А за окном то самое время года, когда ты просто тонешь в воде. Когда ею пропитывается всё, земля, небо, воздух. Когда ты дышишь открытым ртом и всё равно задыхаешься. Вот как сейчас. Медленно подошёл к окну, откидывая до конца штору. Туман. Плотный, как молоко, в котором жёлтыми расползающимися тусклыми пятнами потерялся свет фонарей. Раннее утро, время, когда город выдыхает последний сон, а мне, а мне нужно ехать. Нужно поставить точку в истории. Которая началась почти двадцать лет назад и до сих пор отравляла душу всех, кто хоть как-то к ней прикоснулся, даже Стэф, которая тогда только родилась.
В душе ледяная вода бьёт по лицу, смывая остатки сна. В зеркале — незнакомец. Бритва быстрыми уверенными движениями скользит по щекам, стирая ластиком трёхдневную щетину. Губы невольно дёрнулись в улыбке, когда я вспомнил, как Стэфка верещала, как смеялась, стараясь вырваться из моих рук и отползти подальше.
— Ооо! — голосила она, отталкивая меня, сдвигая ноги, — Да не пошли бы вы пошли, товааарищ капитааан! Уже всю, как наждачкой обработал. Щекоооотно! — И тут же выгибалась, запрокидывала голову, подставляя нежную плоть под мои губы, путаясь пальчиками в моих волосах... — Ммм, да… О господи! Да!
А сейчас я смотрел на осунувшееся лицо, на горящие внутренним льдом глаза и понимал, что сделаю всё, лишь бы больше никогда не подвергать эту маленькую женщину никакой опасности. Ни её, ни дочь… Да. Именно. Дочь. Ту самую, для которой я буду главным мужчиной жизни, и кого она будет любить и слушать, как бога… Вздохнув, ухмыльнулся и покачал головой… Ну хотя бы первый год. Пока не станет такой же колючкой в моей жопе, которой была её мать. А потом... А потом у нас будет сын или два. Потому что девочку нужно будет защищать вот от таких же товааарищей капитааанов. Я снова криво ухмыльнулся, проводя ладонью по зеркалу, оставляя на запотевшей глади зеркальный развод.
Обмотав полотенце вокруг бёдер, вышел на кухню, прикрывая дверь и врубая кофеварку, выуживая пальцами из пачки сигарету, щёлкая зажигалкой и затягиваясь. План. Простой, как грабли. Рублёво. Дом Зимина. Дневник её матери. Тот недостающий ключ, именно его тогда они искали, его и записи отца. А я знал, где они. Знал это так же чётко, как и то, что всё, что происходило сейчас, это эхо той истории, истории, которую уже нужно было давно сделать прошлым.
Поэтому телефон в моих руках. Поэтому и звонок. Мне нужны все наши. Я знал, что начнётся. Знал, что мне никто не даст так просто вылезти из этого дерьма. Все считали, что я мёртв, но… Я был не только жив, я почти раскопал всю эту историю. Всего лишь несколько пазлов осталось, и сегодня я их поставлю в эту картину боли, обмана и предательства.
Гулкие металлические гудки.
— Соболь? Какого хера? Ты на часы хоть иногда смотришь? — раздражённый, но ни хера не сонный голос, и тут же на заднем фоне другой приглушённый, запыхавшийся…
— Яр… Яр… Господи…
— Тсс… родная, да, вот так…
Ох ё… Походу я майора с жены стащил, а он этого не любит. Он вообще никого и ничего не любит, кроме своей жены и пацанов.
  
— Перезвони, как кончишь, — хмыкнул я, и тут же услышал в трубу:
— Да пошёл ты на хер!
Кофемашина пиликнула. Положив телефон, налил кофе и стоял какое-то время, тупо пялясь в окно, ещё раз продумывая детали плана. Нужно всё сделать максимально быстро и тихо. Если всё пойдёт по заданному сценарию, то уже через три часа я буду дома. Стэфка даже не поймёт, что я уезжал.