За секунду до любви (СИ)

— Давай… ну давай же… ещё… Господи. Да! Соболев, если ты сейчас остановишься, я… я не сделаю тебе минет, ты слышишь?
Маленькая стерва. Она даже не представляла, что делала со мной, что сейчас творилось у меня в душе, я был готов её прибить за всё то, через что я прошёл, вернувшись домой, когда понял, что она ушла, но ещё сильнее за то, когда увидел, что она беременна, и собиралась от меня это скрыть. И сейчас мне было важно услышать это от неё, услышать так же, как и это грёбаное «ДА».
  
— Скажи... — прошипел я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Скажи, чья ты?
Она лишь закинула голову назад, обнажив горло, и издала звук, среднее между рычанием и плачем. По её телу снова прошла волна, она замерла, словно застыв на своей вершине, и резко сжалась вокруг меня в оргазме, судорожно и мощно, выжимая из меня все силы. Но я не остановился. Не мог. Перевернув её на живот, грубо вдавив в матрас, вошёл снова сзади, ещё глубже. Её крик утонул в подушке, она комкала руками простыни, собирая их в кулаки, поднимая попку навстречу моим толчкам.
— Дан... — рваным криком, на изломе. На закусанных, зацелованных губах, горячим воздухом. — Дааан…
Схватив её за волосы. Собирая их в кулак, я заставил её выгнуть спину, задрав голову, делая проникновение ещё глубже, до боли, до полного проникновения. Чтобы яйца бились о мокрые складки. Подтянув её к себе, обхватил рукой под грудью, чувствуя, как под ладонью колотится её сердце. Мои губы прижались к ее шее, к тому месту, где бешено бился пульс под тонкой кожей. Её вкус на моих губах — соль, пот и что-то такое, от чего кружилась голова. Вкус своей женщины. Своей во всех отношениях.
— Никто, — хрипел я, врываясь в ее плоть, вбивая в нее каждое слово очередным жестким толчком. — Никто больше к тебе не прикоснется. Ты поняла? Никто. Ты моя. Моя жена. Моя маленькая сучка. Моя...
Она дрожала, ее тело уже было на грани, но я не давал ей кончить снова, замедляя движения, доводя до исступления. Снова и снова останавливаясь на краю пропасти.
— Ты выйдешь за меня замуж. — процедил я, обхватив ее за горло, не сдавливая, просто чувствуя в каждой пульсации её вен жизнь этой безумной бестии под своей ладонью.
— Нет... — выдохнула она, улыбаясь, выбешивая меня. Заставляя сжимать пальцы на её шее ещё сильнее.
— Выйдешь… — прищурившись, оскалился. Наклоняясь ниже. Кусая её за шею, подкладывая руку под тугой животик, поднимая, заставляя встать на коленки.
— Мамочка… — тихий всхлип и нервное движение руки, которая легла мне на бедро, удерживая, контролируя мои движения. Но моя ладонь уже нашла её складочки, раздвигая их, находя твёрдый пульсирующий комочек и сжимая его пальцами.
— Ооо… — запрокинув голову, она закатила глаза, закусила покусанные губы и выгнула спину, чувствуя приближение нового экстаза, который уже дрожью прокатывался по её телу.
Я ускорился. Грубо, безжалостно, зная все её самые чувствительные точки. Ее тело затряслось в новой, еще более мощной волне. Ее крик был беззвучным, ее пальцы сжали простыню так, что побелели костяшки.
И только тогда, когда ее сознание уже поплыло, а мое собственное тело готово было взорваться, я наклонился к ее уху и прошептал, вкладывая в слова всю свою ярость, всю свою боль, всю свою одержимость ею:
— Все равно скажешь «да». Я не отступлю. Ты слышишь меня, маленькая стерва? Ммм… Твою мааать…
Огненная волна до боли, до сжатых в судороге пальцев, когда по хер на всё, лишь бы чувствовать, как семя тугими толчками наполняет её. Как я рычу, врываясь резкими ударами в её горячую тугую, ласкающую меня плоть, кончая с ее именем на губах, с темными звездами перед глазами, вдавливая ее в матрас всем своим весом.
— Стэф… Детка…
Мы лежали, тяжело дыша, переплетая пальцы, вслушиваясь в свою тишину, пропитываясь друг другом. Передышка. Всего лишь передышка, потому что я хочу, чтобы звёзды в её глазах качались всю ночь, чтобы всю ночь единственными звуками, наполняющими эту комнату, были наши стоны и крики, чтобы утром у неё не осталось уже выхода, чтобы она приняла это, и чтобы…
— Да…
Тихо. Так тихо, что это, наверно, бред. Я, скорее всего, тупо уснул, и мне снится сон, тот самый, где розовые единороги, и где сбываются мечты. Потому что она не может вот так просто. Без своих выебонов, сказать это самое «да», как и не может… Ох, ёёё… Охереть… Походу, может. Ведь это же ведьма… И теперь уже моя ведьма, полностью моя.
  
Глава 66 Стэф
 
Я сидела в кровати, поджав под себя ноги, и… Ненавидела его. Интересно, и с чего бы это? А с того…
— Я сказала это не подумав. — бубнила я, чувствуя, что всё тело ноет.
По нему словно асфальтоукладчик проехал. А между ног… Мама дорогая, я и сидела по-турецки только по двум причинам? Во-первых, чтобы проветрить, а во-вторых… Мне тупо ножки было даже не свести вместе. И было такое ощущение. Что я их не сведу никогда, так и буду всю жизнь ходить в расшпиперку. Он не слезал с меня всю ночь. Это, конечно, мило, что весь обскучался, но мне-то что теперь делать с его скучаниями.
— Кукла, а ты вообще что делаешь, подумав? — хмыкнул он, заходя в комнату, вытирая голову полотенцем.
Ох ты ж ё моё! По совершенному телу стекали капельки воды. Мокрые чёрные взъерошенные волосы, идеально выбритые щёки и подбородок и… Н-да-а-а… И за что мне Дед Мороз такой подарок подкатил, хрен поймёшь. Прямо под ёлочку, всего такого охеренного товааарища капитааана, которого я вроде как и любила, наверно, и это притом, что с утра его ненавидела. Вот как проснулась, так и стала ненавидеть, но сейчас залипла и отнюдь не на кубиках, а на том, что было ниже. Он только что из душа, и явно под конец холодного, но как так-то? Ведь всю ночь на мне отжимался во всевозможных позах, выкручивая меня так, что один раз даже позвонок хрустнул, и что? А то… По тому, что покачивалось между ног, доходя почти до пупка, очумеееть, можно было сказать, что этой ночи и не было. И я не скакала на нём, вереща от удовольствия, как героиня фильмов для взрослых.
— Это несерьёзно. — Упрямо повторила я, сглатывая, усиленно делая вид, что не вижу, не замечаю предательских покачиваний, как и того, что грудь заныла, а между ног всё снова стало мокро.
Вот ведь точно дура. Там всё болит. А мы течём. С ней на пару. Я мозгами, она — потому что мозгов там нет.
— Малыш. Что может быть серьёзнее этого?
Он подошёл, утопив меня в своём запахе свежести. А от меня воняло так, что сидела и проветривала свою пирожиху. Сев на кровать, протянул руку и накрыл огромной прохладной лапищей мой животик, получив изнутри тут же приветственный толчок.
— Привет, мелкая. — Наклонившись, он поцеловал меня и шумно втянул мой запах. — Охеренно пахнешь, конфетка… И снова течёшь.
Я и дёрнуться не успела, как его пальцы по-хозяйски уже шурудили там во всю, раскрывая меня ещё больше, проскальзывая внутрь. И что сделала я?
— Дан… Господи, не надо… У меня уже всё болит. — И вроде всё понятно, но ноги в разные стороны и голова назад.
— Ты просто отвыкла, Кукла.
— От чего? — И это вот я сейчас чирикаю? — От траха одной ночи отвыкла?
— Ну так мы наверстаем… — И эта улыбка…
Да, эту улыбку можно как афродизиак продавать, разлив по флакончикам.
— Дурак… — выдыхаю я.
Уффф…. И я уже снова на спине, и снова воздух стопориться в горле, а пальцы судорожно сжимают спинку кровати. Да, больно, но как же хорошо. Когда тело выгибается, а перед глазами качаются, да мне глубоко по фиг, что там качается, главное, качаюсь я, до крика и горячей волны, расползающейся по всему телу.
  
— Нам надо поговорить. — Я задыхалась, отползая от него на безопасное расстояние, иначе это точно никогда не закончится.
— Угу… — Его рука на моей лодыжке, и я скользю по кровати обратно.
— Дан! Я серьёзно. Ну нельзя всё время трахаться.
— Угу… — И его пальцы опять занимаются диггерством.
— Дааан! Я сейчас обижусь.
Разочарованно вздохнув, он поднял ладонь, с причмокиванием облизнул пальцы и закинул руку за голову.