За секунду до любви (СИ)

И моя рука, против воли, сжимается в кулак, и со всей силы, в скулу, заросшую, колючую, до боли, до брызнувших капель крови, до красных пятен на девственно-белом шёлке платья, с глухим, но согревающим душу звуком.
— Ненавижу! — всхлипом, разрывающим грудь, душащим меня.
А потом хлопок, когда пальцы уже разжались, снова болью до самого плеча. Ещё, ещё… А сзади уже шаги.
  
— Стэфания, немедленно вернись! — голос отца, от которого меня ведёт и срывает башню уже окончательно, потому что слёзы ручьём, и я вытираю их трясущимися ладошками и шепчу сквозь зубы, глядя в его глаза дрожащими губами:
— Ненавижу тебя… Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу…
— Знаю, малыш, знаю…
Его огромные ладони на моих щеках, и пальцы, смахивающие слёзы.
— Не знаешь… — закусив губы, всё ещё не веря.
— Соболев! — грозным рыком прямо в спину, наотмашь, словно кулаком. — Оставь в покое мою дочь!
И резкое движение. Я успела только мельком увидеть блеск стали в его руках.
— Ещё один шаг, Зимин, и я спущу курок. — О господи! Только не это. — Только дёрнись!
— Увези меня отсюда, Дан, пожалуйста! — мне кажется, я сейчас грохнусь в обморок, потому что вот это уже через чур. — Дан… Мне… Я, кажется, сейчас…
— Детка! — его глаза совсем рядом, вглядываясь в меня, прожигая своим огнём насквозь. — Стэф…
— Пожалуйста, прямо сейчас.
И рука, обхватывающая меня за талию, срывающая ненавистную юбку, которая с жутким треском падает к моим ногам. Вжух… Все звуки стали гулкими и плотными, а я даже не понимаю, в своём странном сознании между реальностью и нереальностью, что он уже натянул на мою голову шлем и тянет меня вниз, к дверям. Срывая с себя куртку, накидывая мне на плечи, застёгивая молнию, что я шиплю от боли, когда собачкой защемило подбородок, и по лицу снова потекли слёзы.
— Погнали, маленькая.
И я бежала за ним. Прочь! Прочь от этих людей, от этого кошмара. Потому что на свой самый главный вопрос я уже нашла решение, а всё остальное потом.
Байк, с воем сорвавшись с места, пронёсся по заснеженным улицам, увозя меня в неизвестность, но лучше туда и, главное, с ним, чем там. С этими людьми, извращённо ломавшими мою жизнь.
Мы летели по городу на бешеной скорости, рискуя не вписаться в первый же поворот. Голые коленки свело от холода, мне казалось, что они даже покрылись ледяной коркой. Но мне было плевать. Я вцепилась в него окоченевшими пальцами, чувствуя, как колотиться его сердце. Уткнувшись лицом в широкую спину, я дышала им, я жила им, я любила его и ненавидела, я… Хотела его. Боже, как же я его хотела. И если я не превращусь в сосульку, я сначала затащу его в постель, а потом убью… Потому что ненавижу.
Резко свернув, байк влетел в тёмный, полупустой паркинг. Рёв мотора, отражённый бетонными стенами, оглушил окончательно. Дан резко затормозил, поставил мотоцикл на подножку, но так и остался сидеть. Я чувствовала, как по его телу крупными волнами прокатывается дрожь. Его спина, в которую я вжималась, была напряжена как струна.
Я сидела, не в силах разжать пальцы, вцепившиеся в его мощную грудь. Всё тело сводило от холода, от всего того, что только что произошло — адреналин, ледяной ветер, дикая езда и эта пьянящая, страшная близость. Меня трясло мелкой дрожью, словно в лихорадке. И я уже не понимала, от чего конкретно: от этого самого холода, пробиравшего меня до костей, от ужаса, от... счастья, которое было таким горьким и невыносимым, что хотелось кричать.
Он сидел неподвижно несколько секунд, дыша тяжело и громко. Потом, не оборачиваясь, проговорил. Громко, раздельно, вгрызаясь в каждое слово, выплёвывая их друг за другом:
— Какого хуя? Какого, мать твою, хуя ты там делала?
Это прозвучало как выстрел. С меня будто сорвало все стопоры, все замки, которые я сама же и установила за эти месяцы. Я буквально слетела с байка, едва не падая на онемевшие, голые до самых бёдер, ноги. Обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, я еле стояла на негнущихся ногах и с ненавистью смотрела на него. А потом, а потом меня прорвало, и я закричала. Сквозь слёзы, которые тут же высыхали, оставляя на коже жалящую соль.
— Какого? Это я тебя должна спрашивать, какого?! — мой голос сорвался на визг, но мне было плевать. — Что, отымел, товааарищ капитааан?! Выиграл свой грёбаный спор?! Ну как?! На что баблишко-то потратил?! Не продешевил?!
Я шагнула к нему, спотыкаясь, боясь только одного, что ноги сейчас подкосятся, и я упаду.
— Сволочь! — это слово вырвалось с таким надрывом, что горло тут же запершило. — Как ты мог! Ты меня бросил! Бросил, сукин сын! Но тебе и этого было мало! Зачем ты меня. Как шлюху… Деньги… И… А я потом! Я…
Рыдания раздирали грудь, начинался долбанный отходняк, и я уже захлёбывалась слезами, давилась каждым словом.
Он медленно, слишком медленно, перекинул ногу через седло, слезая с мотоцикла, и повернулся ко мне. Его лицо было искажено. Ярость? Бешенство? По фиг! Мне было больнее, я умирала от этой боли сейчас. И это при том, что я ещё даже не задала свой главный вопрос.
— Какой на хер спор? — его голос был низким и опасным. — Идиотка! Вся эта байда закончилась ещё до гонки, не говоря уже о том, что когда мы… Стэф! Я проиграл ещё до того, как мы с тобой…
— Да мне по хрен! Ты бросил меня! Отымел и вышвырнул! Да ещё и заплатил!
— Ты о чём? — прошипел он, подходя ко мне вплотную, кладя огромные, ледяные ладони на мои плечи, сжимая их до боли, притягивая меня к себе. — Я же всё тебе объяснил…
— Объяснил? — господи, ну как же можно так лгать? Как? Когда тебя поймали на горяченьком, а ты продолжаешь выкручиваться. — Какого это ты мне объяснил?
— А ну пошли!
Я упиралась руками, ногами. Шипела, как мокрая кошка, пока он тащил меня по паркингу, заталкивал в лифт и прижимал к себе моё беснующееся тело.
— Отпусти! Ооо! Сволочь! Отпусти меня! Ненавижу! — я рычала, как взбесившееся животное, вырываясь, дрыгая ногами, пытаясь вывернуться из его рук, кусая его, пока он не обхватил ладонью мою голову и не впечатал меня в своё тело, не давая даже дёрнуться.
Лифт вздрогнул и остановился. Дан прижал меня к себе ещё сильнее. Я тихонько всхлипывала, потому что сил уже не осталось. Хотелось, чтобы всё это закончилось. Хоть как, но закончилось.
— Детка, я прошу тебя, дай мне всё объяснить. Если ты захочешь потом уйти, я… — он вздохнул, ещё сильнее сдавливая меня, закапываясь лицом в мои волосы… — Прости. Малыш, но даже тогда я не смогу тебя отпустить. Не смогу…
— Я не могу так, Дан… — тихо прошептала я, собирая пальчиками рубашку на его груди.
— Я знаю, маленькая, знаю…
Знакомая до боли дверь, щелчок замка и полумрак прихожей. И я снова в своём аду и раю, откуда убежала пять долгих месяцев назад. Я шла по этому бесконечному коридору, вцепившись в него, боясь даже на секунду отпустить, боясь, что это очередной сон, бред. Мираж, который рассеется сразу же, стоит мне отпустить его.
Он толкнул дверь в спальню, и я замерла на пороге, переступить который боялась больше всего на свете.
Здесь всё было так, как будто время остановилось ещё тогда, когда я убегала отсюда. Остановилось странным стоп-кадром: развороченная кровать, с которой я тогда сорвала простыни в истерике, по всему полу, словно осенние листья, валялись купюры. Я вспомнила то мгновенье, когда непонимающе уставилась на них. А они с тихим шорохом всё слетали и слетали с туалетного столика, кружась по комнате. И над всем этим — гулкая, ледяная пустота, которую нарушали лишь чуть колыхающиеся от сквозняка шторы. Воздух был спёртым и пыльным, замершим.
  
— Я оставил тебе письмо, — его голос прозвучал сзади глухо и устало. — Всё, что ты должна была знать, было в нём. Всё, что могло остановить тебя, объяснить. Я не мог звонить, не мог с тобой связываться. Оно лежало тут, на столе.
Сердце ёкнуло, проваливаясь куда-то в пустоту.
— Не было его, — прошептала я, сжимая виски, пытаясь заставить память работать. То утро. Паника. Слёзы. Я ничего не видела, кроме той чёрной дыры отчаяния, что разверзлась внутри. — Я... я не видела никакого письма. Не читала.