За секунду до любви (СИ)

Последние слова сорвались с губ шёпотом, полным звенящей, беспросветной пустоты. Эхо моего крика повисло в тишине его огромной, безликой, безупречной квартиры. Игры не было. Была только боль. И страшное, унизительное осознание того, что я была всего лишь разменной монетой в чужой, старой войне. GAME OVER.
Я шла по этому бесконечному коридору, не понимая, что я здесь до сих пор делаю? Почему не бегу отсюда сломя голову? Какого хрена опять плетусь в спальню, застываю в дверях, вцепившись побелевшими пальцами в косяк?
  
Зачем вдыхаю его запах — тот самый, что еще несколько часов назад сводил меня с ума от счастья, а сейчас лупящий меня, как пощечина. Теперь он был ядовит. Смрад лжи и предательства. А ещё он безбожно вонял моей глупостью. Вот здесь, на этой постели он делал что хотел и смеялся надо мной, а я… Господи, ну почему я такая дура! Взгляд скользил по комнате, пока не уловил странное движение. Словно большая бабочка сорвалась и, кружась, опустилась на подоконник. Я замерла.
Вглядываясь в это нечто. И не желая признавать то, что видели мои глаза. Да сколько же можно? Опять? За что? Неужели ему было мало того, что он уже сделал? Зачем же ещё и унижать? Медленно пройдя в комнату, я наклонилась и подняла с пола... пятитысячную купюру, только теперь понимая, что ими усыпан весь пол. Очередной шорох, и ещё одна красная бумажка спланировала мне под ноги. Подняв глаза, застонала. Они лежали на маленьком туалетном столике, сколько их там было — неважно. Но сейчас, повинуясь порывам сквозняка, они слетали с него и засыпали пожухлой листвой пол. Он... Господи, он заплатил мне. Как шлюхе! Как потаскухе, которую снял на ночь!
И если я думала, что ярость была до этого, как же я ошибалась, потому что в следующее мгновенье я от неё ослепла и оглохла. Она затопила меня, грозя свести с ума окончательно.
— Сука! — с яростным, захлёбывающимся криком, раздирающим глотку до хрипа, с рычанием, с каким-то звериным воплем, вырвавшимся из самой тьмы моего ада, я подползла к кровати и вцепилась в простыню. Не стянула, а именно сорвала. Одеяло полетело на пол. Подушки — в стену. Я дёрнула ящик тумбочки, схватила первые попавшиеся ножницы и полоснула ими по ткани.
Раз! Два! С нажимом, яростью! Я резала, кромсала это бельё, эту кровать, где он разыгрывал свой грязный фарс. Где я, дура, поверила в сказку. Каждый рваный клок — это его ложь. Этот — про его кривую улыбку. Этот — про его «нечаянную» нежность. Слова, смех, взгляд… А этот, самый большой, про его губы на моей шее, когда он шептал… Что он там шептал? Я уже и не помню. Ложь!
Лезвия полосовали ткань, соскальзывали, резали мои пальцы. Кровь разлеталась тяжёлыми красными каплями по стенам, полу, кровати. Но я не чувствовала физической боли, истекающая кровью душа болела сильнее.
Задыхаясь от нашего запаха, собрала в кучу окровавленные, изрезанные лоскуты и затолкала их в стиральную машину.
— Плевать! Плевать! — шипела я, засыпая методично в отделение порошок, выставляя на дисплее самый жёсткий режим. Сотрёт. Должно стереть. Если не ткань, так хоть запах. Запах его обмана и моей глупости.
Потом я раздирала в клочья его футболку. Ту самую, в которой я вчера скакала весь вечер, как ненормальная цирковая обезьянка, выпрашивая его любовь, чувствуя себя его частью. Озабоченная безмозглая идиотка! А сейчас я держала её в руках, чувствуя, как она жжёт мою кожу, словно её пропитали кислотой. Скомкав чёрные лоскуты, кинула их в мусорку, вытягивая из ведра пакет. На помойку! На хрен! Чтобы даже моего запаха здесь не осталось! Собирая разбросанную по всей квартире одежду, снова костерила себя последними словами:
— Шлюха! Господи, какая же я шлюха! Как я могла? Почему? Ведь никогда раньше! Ненавижу тебя!
Нужно уходить отсюда, вызвать такси и сваливать. Теперь нужно всё начинать сначала. Спрятаться так, чтобы он меня не нашёл, никогда не нашёл! А ещё… Я должна ему сказать. Всё сказать!
Телефон. Где телефон? Всё опять расплывалось перед глазами, я смахивала слёзы дрожащими ладонями, оглядываясь, выискивая свой айфон, пока не увидела его. Пальцы не слушались, бились о стекло. Я набрала его номер. Не для того, чтобы слушать, а чтобы кричать. Выорать всё своё презрение.
— Ходи и оглядывайся, сука! — шипела я, закатывая глаза, смаргивая тяжёлые солёные капли. — Твой гениальный план — дерьмо, товааарищ капитааан! Я для него никто! Ты промахнулся, ублюдок!
Но мир ответил мне мёртвым, циничным гудком и бездушным голосом: «Абонент недоступен…»
Недоступен. Как и всё в нём. Как его честность. Его чувства. Его, блять, душа.
Я застыла в прихожей, глядя на дверь. Нет. Я не могу просто уйти. Он должен вернуться. Он должен увидеть. Увидеть, что весь его грёбаный план полный отстой, как и он сам! Что он стрелял в молоко.
Вернувшись в кабинет, вытянула из принтера лист, схватив огрызок карандаша, с силой, рвущей бумагу, вывела, вдавливая, ломая грифель:
«Ну и мудак же ты, товарищ капитан».
Всё. Больше ни слова. Ни намёка на слёзы, на боль, на то, что он со мной сделал. Только констатация. Факт. Я оставила записку на столе, прямо поверх того, что осталось от его «дела», с силой вогнав карандаш в стол, сломав его окончательно.
А теперь… Бежать отсюда как можно дальше. Из этой клетки, из моего чистилища. Чтобы навсегда забыть и не вспоминать.
Дверь захлопнулась с таким гулким грохотом, что я вздрогнула. Эхо рвануло вверх, по лестничным пролётам, разлетаясь, резонируя на этажах. Лестница. Шаги. Кажется, я шла, не дыша. Внизу, у почтовых ящиков, остановилась и достала связку. Криво усмехнувшись, подбросила их в ладони, вслушиваясь в дребезжащий звон.
— Пошёл ты к чёрту, Соболь. — проталкивая ключи в почтовый ящик, прошипела я.
Они звякнули, упав на дно железной коробки. Обратной дороги нет. Я поставила точку.
Темнота и тишина подъезда вспоролась гомоном и солнечным светом. Город жил своей жизнью, и имел он в виду мои проблемы. Всему муравейнику давно начхать на отдельно взятую букаху. Сдохла и сдохла. А он жил и радовался этой, мать её, жизни. Всё как всегда. Только я была другой. Разбитой. Пустой. Но живой.
Я сделала шаг. Потом другой. И пошла. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что. Всё, что было там — иллюзия. А я шла в свою реальность. Холодную, колючую, но свою. Где больше не будет сладкой лжи, которую называют любовью.
К чёрту любовь!
  
Глава 46
 
Я не помнила дорогу до дома. Безликое такси, улицы, люди сплошным калейдоскопом лиц и сменяющихся образов. Зачем они? О чём они? Почему у них всё хорошо, а я… А я — на куски, сломанная, искромсанная, разорванная. Перед глазами картинка из детства: я на кухне, мне лет восемь, а в руках стеклянная банка с рисом.
— Стэф! — голос отца и его грозный взгляд.
Я вздрогнула, и банка выскользнула из моих рук. Она летела вниз, как в замедленной съёмке, ударяясь об пол, разлетаясь на куски, впиваясь осколками в мои ноги. Рисины рассыпались с шуршащим звуком по всей кухне, как градины. А я стояла посреди этого хаоса с окровавленными ногами, застывшая от ужаса в ожидании наказания, уже зная, что придётся собирать их все руками. До единой. И сейчас я себя чувствовала этой банкой с рисом, рассыпанной и разбитой. Только вот собирать меня было некому.
Пустота квартиры, грохот захлопнувшейся двери, волной ударивший в спину, и тишина, от которой закладывает уши. Теперь да.
Она была густой, липкой, лживой. Странно, эта квартира теперь была даже больше его, чем моя. Сколько я здесь? Неделю? И всю эту неделю он был со мной. С первого вечера. Сейчас его здесь нет, но я продолжала чувствовать его присутствие. Он остался здесь эхом смеха, теплотой рук, запахом счастья. Этот запах, призрачный и навязчивый, прятался в складках дивана, на подушке, в моей памяти. Его чашка одиноко стояла в раковине — немой свидетель моего идиотизма.
  
А в спальне я всхлипнула, приведением, реквиемом этому фарсу — наша постель. НАША. Это слово резануло изнутри. Я не снимала бельё — я срывала его с матраса с рычащим, звериным звуком, комкая в тряпки, впиваясь ногтями в ткань, пытаясь уничтожить все следы, саму память о его теле рядом с моим. Затолкала всё в нутро стиральной машины, включила на самый долгий, самый жаркий режим. Уничтожить. Растворить. Сжечь дотла. Снова. По второму кругу.