За секунду до любви (СИ)

— Моя… моя маленькая дрянь… Никогда… Слышишь? Только попробуй ещё раз умереть, я тебя придушу!
Перед глазами всё плыло, ноги дрожали так, что я не смогла бы устоять, если бы он отпустил. Но он не отпускал. Он довёл меня до края, до той точки, где всё внутри сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел и взорвалось тихим, сдавленным стоном, от которого у меня потемнело в глазах. И только потом, почувствовав, как я обмякла, он позволил и себе сорваться, сделав последний, глубокий толчок и замирая, прижимая лоб к моему плечу, с тихим, раскатистым рыком сжимая мои бёдра так, что, скорее всего, сейчас там всё чёрно-синее.
  
Потом. Потом он выключил воду, подхватил меня на руки — я была как тряпичная кукла: без косточек и без мозгов — и отнёс в спальню. Большое пушистое полотенце. Он вытирал меня с какой-то невероятной, почти ритуальной нежностью. Каждый сантиметр. Начиная с лица, с шеи, медленно спускаясь к груди. Его пальцы скользили по коже, разгоняя взбесившихся мурашей, а губы… Губы следовали за пальцами. Тёплые, ещё влажные после душа, настойчивые. Он целовал мои плечи, следовал языком по линии ключицы к груди, задерживался на каждом соске, пока я не начинала скулить, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. Он спустился ниже, к животу, к тому месту, где ещё были видны лёгкие следы растяжек. Он целовал их. Каждую. Шёпотом, который обжигал сильнее любого прикосновения:
— Здесь была она. Моя девочка. Ты её носила. Ты её родила. Какая же ты… Красивая. Стэфка… Маленькая моя.
Я сгорала от стыда и желания одновременно. А он продолжал свой путь вниз, медленно, неумолимо, раздвигая мои дрожащие колени… И там… там его язык и губы вытворяли такое, что я, казалось, перестала существовать, превратившись в один сплошной нерв, в точку невыносимого, ослепляющего наслаждения. Я кричала в кулак, думая, что умру, а он не останавливался, пока моё тело не перестало биться в конвульсиях, а только лежало, безвольное и опустошённое.
И только потом, когда я уже не могла пошевелиться, он поднялся надо мной. Его глаза в полумраке комнаты горели хищным, удовлетворённым блеском.
— Всё моё, — прошептал он, проводя пальцем по моей разгорячённой щеке. — И здесь… — палец скользнул по губам. — И здесь… — спустился к груди. — И особенно… здесь. — Он легонько, почти нежно, ткнул пальцем в тот самый, влажный и чувствительный до боли центр. Я вздрогнула. — Это моё. Навсегда. Поняла, маленькая сучка?
И это слово, грубое, грязное, прозвучало в его устах как самая сладкая, самая развратная ласка. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он снова вошёл в меня. Уже медленно, почти нежно, растягивая момент, наполняя до самых краёв. И весь этот долгий, бесконечный акт любви он сопровождал шёпотом. Грязным, откровенным, развязным шёпотом, который заставлял мою кровь бурлить. Он описывал, что со мной делает. Что чувствует. Что хочет, чтобы я делала. Называл вещи своими именами, смакуя каждое скабрёзное словечко, и я, краснея до корней волос, слушала, замирала и… хотела ещё. Боже, как я хотела.
Мы засыпали и просыпались, и снова его руки, его губы находили меня. На рассвете он взял меня сзади, грубо, быстро, прижимая лицом к простыне, и его голос, хриплый от страсти, будил во мне что-то дикое, ответное:
— Кричи. Кричи на весь дом, что ты моя. Что вернулась. Что никуда не денешься.
И я кричала. Сорвавшимся, хриплым голосом кричала его имя, рвала пальцами простыни, полосовала ногтями его руки, пока волны оргазма не смыли последние остатки стыда, страха и одиночества.
Лёжа сейчас в постели, вспоминая каждую деталь, каждое слово, каждый вздох, я чувствовала, как по телу снова пробегает горячая дрожь. Стыд? О да. Но стыд был сладким, пьянящим. Он был частью этого нового, дикого, неприкрытого чувства, которое теперь связывало нас — не только любовью, но и этой животной, всепоглощающей страстью, выжженной в огне потери и отчаяния.
Я услышала тихие шаги за дверью. Сердце ёкнуло. Дверь приоткрылась, и он заглянул внутрь, держа на руке Машку, которая мирно жевала его палец и сопела. Увидев, что я не сплю, он вошёл.
— Молчит, — сказал он тихо, садясь на край кровати и кладя дочку между нами. — Набутусилась и спит. Как сурок.
Я смотрела на него, на его спокойное, умиротворённое лицо, так непохожее на то, исступлённое и жестокое, что было ночью. Он поймал мой взгляд, и в уголках его глаз появились лучики морщинок — он улыбался. По-настоящему.
— Очень смешно. — буркнула я, пряча пылающее лицо в подушку. — Ты знаешь, что у меня болит всё, что мне не чихнуть, не пукнуть от боли?
Он наклонился, его губы коснулись моего уха.
— Ты ещё и пукать умеешь? — ох ты ж… Это когда он наклониться-то успел? И вот руку под одеяло когда успел запустить?
— Умею! — хихикнула я, понимая, что строить из себя святую невинность, когда его пальцы уже добрались до моего болота и нырнули в него со скоростью прыгуна в воду. Уххх… По тело прострелило молнией, прямо через позвоночник шарахнуло, и что? А ничего, лежу и, как дура, схожу с ума от желания, раздвигая ноги ещё шире. — Что ты делаешь? — выдохнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и снова кончу.
— Вспоминаю, — прошептал он так, что по спине побежали мурашки. — Как ты стонала. Как просила. Как моё имя кричала. Очень… выразительно.
Я вскрикнула и шлёпнула его по плечу, но он только рассмеялся — низким, грудным, довольным смехом. Потом наклонился и поцеловал меня в губы. А руки… Он что сейчас сделал? Он их вытащил из меня, поднял вверх и облизал. А я? А я лежи и умирай, нетраханная?
— Не бузи, — он провел по моему лицу костяшками пальцев, убирая прилипшие к щекам волосы. — Вечером всё повторим, и не по одному разу. — И снова меня поцеловал. Уже нежно. Просто по-домашнему.
— Вставай, мелкая. — сказал он, но в его голосе теперь звучала только тёплая, грубоватая нежность. — Насколько я понимаю, времени у нас в обрез. Твой отец позвонил ещё час назад и сказал, что к десяти вертолёт будет на площадке около холдинга, так что… У тебя ровно час на всё про всё. Завтрак уже готов, но если ты хочешь вспомнить что-нибудь ещё… — он поднял бровь.
— И не мечтай! — Рявкнула я, хватая подушку и запуская ему в грудь.
— Я? — он поймал её одной рукой и наклонился, почти ложась на меня. — Насколько я понял, мечтала сейчас именно ты, Заноза.
— И ничуть этого не стыжусь, — прошептала я, приподнимая голову, обхватывая его руками за шею и касаясь своими губами его. — Ни капельки…
Машка тихонько икнула и сонно закряхтела. Дан выпрямился, вытягивая меня из кровати.
— Давай, Стеф… — прошептал он. — Вытряхивая свою задницу из кровати. Пока я не уложил рядом свою, тогда, я клянусь, ты до завтрашнего утра из неё не вылезешь. А с отцом потом будешь разбираться сама, почему это он прождал свою дочуру всё утро на площадке.
— Не-е-ет… — я аж икнула от этой перспективки.
— Угу, — кивнув головой, он медленно встал, а меня снова горячей волной. Я только сейчас рассмотрела его грудь, его спину… Господи. Ни одного живого места.
Я всхлипнула, и он тут же резко развернулся.
— Стефка, даже не начинай. Я живой, и это главное. Как и то, что ты… Вы рядом со мной. Всё. Кончай моросить. У тебя полчаса. Между прочим, мы с мелкой уже сытые, а ты...
Ох ты ж, господи! Он посмотрел на меня так, что я покраснела, причём везде-везде. Даже там! Хотя там всё и так было красным и болело от натёртостей. Да и чёрт ты с ними, потому что... Мамочки, мне сейчас, вот именно в эту секунду, когда он на меня вот так смотрел, было фиолетово на все эти натёртости. Потому что я... Да я вообще не понимала, о чём он говорит, поэтому выдала первое, что пришло в голову.
  
— Голодная, — выдохнула я, облизывая губы.
— И насколько сильно? — его голос внезапно охрип.
Он поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по моим губам, и я зависла. Зависла в какой-то грёбаной невесомости.
— Очень сильно...
Он глянул на часы и выругался.
— У нас пять минут, — прошипел Дан, осторожно беря на руки спящую Машку и укладывая её в кроватку, хватая меня за руку и уволакивая в душ.