За секунду до любви (СИ)
И только потом я услышала этот голос.
— Стеф...
Вот как оно бывает? Когда замирает весь мир. Когда всё мирозданье сжимается в одну точку? В секунду, в краткий миг, который больше, чем жизнь, больше, чем сама вечность...
Я не смела повернуться, боясь, что всё исчезнет, что всё это всего лишь игра моего больного воображения. Я слишком долго ждала и просто поверила, а теперь боялась, что эта иллюзия исчезнет. Даже когда услышала его шаги тяжёлые и такие... Неуверенные. Я даже почувствовала прикосновение его пальцев к моей шее. Они были шершавыми, тёплыми, слишком реальными. Я зажмурилась так сильно, что в глазах заискрилось, пытаясь сбежать от этого ощущения. Не верю. Не могу поверить.
— Стеф...
Машка на руках затихла, её тёплый комочек внезапно стал невесомым. Потом она заворковала, упёршись мне в грудь, и ткнула влажным пальчиком куда-то за мою спину: «Па-па-па...»
Это был щелчок. Ловушка реальности захлопнулась.
Я обернулась.
И мир в очередной раз перевернулся.
Он стоял в дверном проёме, залитый слабым светом из гостиной. Не призрак. Человек из плоти и крови, заполнивший собой всё пространство этой комнаты. Загорелый до черноты, в потрёпанной, пыльной камуфляжной куртке, наброшенной на чёрную футболку. Лицо — жёсткое, иссечённое новыми морщинами, будто вырезанное из тёмного гранита. Глаза... Боже, его глаза. В них не было той ясной, хищной стальности, что я помнила. В них была пустыня. Выжженная, мёртвая, бездонная пустыня, по которой прошёлся ураган, оставив после себя только хаос и тень. Он смотрел на меня так, будто видел перед собой миражи в этой предрассветной мгле.
Я не смогла издать ни звука. Только слезы, которые и так лились по моим щекам: горячие, жгучие, заливая лицо, капая с подбородка вниз.
Он сделал шаг. Потом ещё. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть или разбить что-то хрупкое. Он подошёл так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от его тела, и запах — пыли, пота, металла, дороги. Чужой, незнакомый запах.
Его рука поднялась. Та самая, большая, с тонкими нитями шрамов на костяшках пальцев. Она замерла в воздухе, потом, с невыносимой медлительностью, коснулась моей щеки. Кончики пальцев провели по мокрой коже, смахнули слезу. Прикосновение было таким лёгким, таким невероятно бережным, что внутри у меня всё оборвалось.
— Тронулся, — прохрипел он, и его голос был чужим — глухим, надтреснутым от невысказанного. — Или это ты… пришла меня забрать. Настоящая. Не во сне.
— Я не призрак, — выдавила я шёпотом. Голос не слушался, срываясь на хрип. — Я живая. Мы… живы.
Как я смогла поднять свою руку, накрывая ладонью его пальцы, сплетая их со своими? Не знаю. Ничего не знаю. Просто смогла.
Его взгляд, не отрываясь от моего лица, скользнул вниз, к Машке. Он смотрел на неё долго, не мигая. Я видела, как в его глазах что-то колыхнулось, задрожало в самой глубине той чёрной бездны. Его нижняя челюсть напряглась, он сглотнул, и кадык резко дёрнулся.
Он медленно, всё с той же болезненной осторожностью, отнял руку от моей щеки. Поднял её к Машке. Но не коснулся. Замер в сантиметре от её кудрявой головки, ладонь чуть дрогнула.
— Это... — Он не закончил. Просто смотрел.
— Твоя дочь, — прошептала я, и слова обожгли горло. — Мария.
Он закрыл глаза. На мгновение. Когда открыл, в пустыне его взгляда появился огненный всполох. Что-то влажное, невыносимо хрупкое блеснуло на миг и было тут же сожрано сухим жаром. Он коснулся. Кончиком указательного пальца — её тёплой щёчки. Один раз. Легонько.
Машка перевела взгляд с его лица на палец, потом обратно. И вдруг разжала свой кулачок и схватила его палец. Крепко, по-хозяйски.
Он улыбнулся, всё ещё не веря.
— Маленькая... — тихим срывающимся голосом практически выдохнул он.
Мы стояли так втроём в полной тишине. Только его тяжёлое, сдавленное дыхание и моё прерывистое. И тихое довольное гуление Машки, держащей его палец.
Потом он осторожно, чтобы не испугать её, высвободил палец. Взглянул на меня.
— Можно? — он замер, глядя мне прямо в глаза. — Пожалуйста.
Я кивнула, не в силах говорить. Осторожно переложила дочь в его огромные, дрожащие руки.
— Держи крепко, не бойся, она... ещё то шило в попе. — улыбнувшись, прошептала я, поглаживая его руки, чувствуя тепло больших ладоней.
— Совсем как её мать. — хмыкнул он, поднимая на меня глаза.
— Чего это? — тихонько фыркнув, улыбнулась и показала ему язык. — Скорее всего, как отец. Уж вонючая она точно в тебя...
— Помоюсь. — усмехнулся он.
Я стояла и смотрела на них. На то, как он нежно укачивает её, как целует маленькие пальчики и что-то тихо шепчет ей на ухо. А маленькая партизанка улыбается и что-то ему отвечает на своем лопотинском языке.
— Я на кухню... — шепнула я, понимая, что ещё чуть-чуть и разревусь в голос, пугая Машку.
Он кивнул, прижимая её к себе ещё сильнее, а я на негнущихся ногах вывалилась в коридор и пошла, ничего не видя от стоящих в глазах слез, в столовую. Механические движения. Засыпать кофе, залить воду и сливки, щёлкнуть кнопкой. Только успокоиться, успокоиться. Ещё немного… вдох и выдох… Его ладони легли на мои плечи так неожиданно, что я всхлипнула.
— Она уснула, я положил её в кроватку. — тихий голос у самого уха и его губы. На моей коже, как раскалённым железом. Господи, как долго я этого ждала! Вечность! Ждала и боялась, что больше никогда. — Она чудесна. — Снова поцелуй. — Спасибо тебе, детка.
— Дан... — простонала я, откидываясь назад, упираясь спиной в его грудь.
— Тссс... Дай мне ещё немного… Поверить...
И мы стояли так ещё одну вечность, я дышала им и чувствовала, как в мою спину бъётся его сердце. Пока не щёлкнула кофемашина и по кухне не пополз аромат свежего кофе.
И тогда его руки вдруг ожили, скользнули ниже, по плечам, талии, задержались на какую-то секунду на моих ягодицах.
— Дан... — мой голос охрип мгновенно, когда я поняла, когда почувствовала, Господи... Ну ведь нельзя же так. Но телу было уже плевать, и я это поняла по тому, как быстро и слишком распутно оно откликнулось на его... ласку? Не-е-ет. Это было что угодно, только не ласка, это было возвращение. Жёсткое, до боли и прожигающее до основания.
Одним движением он резко развернул меня лицом к столу, и я без слов легла грудью на столешницу, раздвигая ноги, вслушиваясь в звук расстёгиваемых пуговиц.
— Детка... — тихо хрипел он, шумно сглатывая. — Ты же понимаешь, всё потом... всё. Разговоры, ласки, я, чистый и пахнущий, как, сука, имбирный пряник, всё потом. Да? Не сейчас...
А я улыбалась и кивала головой, ожидая того самого первого толчка, от которого качнутся звёзды. Да…
Ох... Я тихонько вскрикнула, закусывая губы, зажмуриваясь, пытаясь удержать слёзы от того, насколько сильным и глубоким было это вторжение, насколько сильно его пальцы сжали мои бёдра, разводя ягодицы в сторону, насколько… Маамочки...
— Прости, малыш... — Звук разрываемой ткани и его губы на моих плечах. — Девочка моя... Девочка... Как же я скучал, как подыхал... твою мать... Стеф...
И всё… Его грубая сила и моя податливая плоть, до сорваного крика, до его диких толчков внутри меня, до тихого хриплого стона и горячей пульсации внутри. Пока не успокоилось сердце, пока он не вышел, не развернул меня к себе, не приподнял вверх моё лицо и не прошептал в мои опухшие губы:
— Вот теперь я дома, детка... Вот теперь... Теперь я живой...
А потом я включила свет — мягкий янтарный свет, именно такой, а не дневной, бьющий в глаза, он наконец разогнал все последние тени, заливая кухню своей теплотой. Дан сел за стол, опустив голову на сложенные руки. Я стояла у раковины, глядя на его согнутую спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью футболки.
— Я не искал тебя, — начал он, не поднимая головы. Голос был приглушённым, обращённым к столешнице. — Я не мог. Меня… Меня тогда подобрали свои. Сквозное в плечо и слепое в грудь, осколки в спине. Месяц в госпитале. За это время тебя официально признали мёртвой и похоронили. Зимин с инфарктом в больнице. Весь мир рухнул в одночасье, раздавив меня под осколками новой реальности.