За секунду до любви (СИ)

За дверью наступила тишина. Тень внутри замерла. Они услышали.
Потом — скрип половиц. Тяжёлые, шаркающие шаги. Щелчок засова.
Дверь открылась не сразу, а настороженно, на цепочку. В проёме приоткрытой створки показалось лицо — морщинистое, обветренное, с мутными, но внимательными глазами. Мужчина… Уже далеко за… Седые волосы, убранные назад, закрывающие серебристыми прядями проплешины, беззубый рот, ввалившиеся щёки, покрытые такой же серебристой щетиной. Он всматривался в темноту, потом наклонил голову и посмотрел на меня, сжатую в комок у его ног.
  
— Батюшки… — хрипло выдохнул он, и цепочка загремела. Дверь распахнулась шире, хлынувшая волна тепла и запаха печки, варёной картошки и теплого хлеба обожгла моё ледяное лицо. — Мать честная, и откуда же ты тут взялась, деточка? — он снова поднял голову, вглядываясь в ночь. — И ведь на столько верст рядом ни души! Как выжила-то в лесу?
Я попыталась что-то сказать, но из горла вылетел лишь булькающий хрип, раздирающий грудь. Я подняла на него глаза, полные немой мольбы и животного страха. Положив грязную, всю израненную, покрытую кровавой коркой руку на свой живот, просто закрыла глаза и запрокинула голову, прислоняясь затылком к стене. Всё… Мне уже всё равно. Тело, достигнув финишной черты, просто отключалось, опуская тумблер за тумблером. С тихими щелчками: щёлк, щёлк, щёлк…
Я уже почти теряла сознание, когда почувствовала, как его совершенно не старческие руки подхватили меня подмышки, поднимая, затягивая внутрь дома.
— Давай, девонька, иди сюда, замерзаешь же совсем, — тихий, чуть дребезжащий голос у самого уха. Он не испугался грязи, крови, моего дикого вида. Он тянул меня в тепло, через порог, в крохотную, заставленную старой мебелью и завешанную старыми, побитыми молью красными коврами комнату. — Лидка! — крикнул он куда-то вглубь дома. — Горячей воды давай, и одеяло! И самовар! Ставь самовар! Ох… Беда-то какая…
Я оказалась на скрипящей кровати, застланной грубым, но чистым покрывалом. Тепло обволакивало, от него ломило замёрзшие кости. Старуха, такая же морщинистая и тихая, появилась с тазом и тряпкой. Их движения были неторопливыми, но уверенными. Они промывали ссадины, мазали пальцы, которые ломило так, что стало понятно, я всё-таки их отморозила, обтирали меня уксусом, разведённым со спиртом, даже влили в меня что-то такое, что мне показалось, что мои глаза сейчас не просто вылезут из орбит, они тупо лопнут. Изнутри так пахнуло жаром, что я в секунду вспотела, как мышь. Пот тёк с меня, тут же впитываясь в простыни, которые мгновенно меняли.
Кружка горячего чая с лимоном и имбирём и одуряюще пахнущее варенье. Малиновое!
И я уже уплываю, влитый в меня спирт и горячий чай сделали своё дело — отключили меня полностью.
Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на потолок, уже расплывающийся, теряющий чёткость, по которому ползали тени от керосинки. Безопасность. Временная, хрупкая, но — безопасность. И в этом тепле, под их заботливыми руками, пустота в голове начала заполняться не памятью, а чем-то другим. Чувством, что я не одна. Что где-то там, в том лесу, меня ищут не только враги. Что кто-то, чьё лицо я не могу вспомнить, но чьё имя отзывается глухой болью в груди, уже рвётся сюда, ломая все преграды.
И пока он идёт, мне нужно просто держаться. Для себя. Для того, кто толкается внутри, требуя жизни. Для того старика, что сейчас греет на печке молоко, глядя на меня с тихой, старческой грустью.
Я закрыла глаза. Впервые за много часов — не от боли, а от усталости. И впервые подумала не «кто я?», а «я есть». И этого, пожалуй, пока было достаточно.
  
Глава 79
 
Я уснула так быстро, что даже сама этого не поняла. Сон — сплошная череда незнакомых лиц, образов, названий, имён, которые я знала, но не понимала. Кто все эти люди? Безумный калейдоскоп. Без смысла. Я металась по кровати всю ночь, путаясь в простынях. Зарываясь в подушку, понимая только одно: мне нужно бежать. Бежать, пока хватит сил, пока меня не убили, или пока он не найдёт меня. Но кто такой этот он, я не знала. Уже ближе к утру я открыла глаза со стоном, понимая, что горю.
— Ох ты ж, деточка… — Прохладная мягкая ладонь легла на лоб. — Да у тебя лихорадка! Лииида!
Я оглядывала комнату плавающим взглядом, ничего не помня, но вспоминая, я сама пришла сюда, убегая от преследователей. И меня тут накормили, напоили и… спать уложили. Весь вечер и полночи в домике горела керосинка, а значит, электричесва нет… Нет электричесва, значит, и с сотовой связью швах, и никто сюда не придёт. Никто меня здесь искать не будет, потому что это самое «здесь» непонятно вообще где находится, хотелось бы верить, что я, пока ползала по лесу, хоть в пределах Российской Федерации осталась, а не добралась, к примеру, до Шпицбергена.
Странно…
Память — очень странная штука. Вот сейчас я пыталась вспомнить хоть что-то, но ничего, кроме головной боли не получалось, зато какие-то глупости, типа Шпицбергена, так это, пожалуйста, за милую душу, словно от этого зависела моя жизнь. Ох ты ж, ё моё! Тошнота накатила внезапно. Выпучив глаза, я завертела головой.
— Сейчас, деточка… Давай сюда!
В моих руках тут же появилось помятое, старое, но чистое ведро. Меня вывернуло до боли в желудке. И ещё раз.
Откинувшись на подушки, я тупо пялилась в потолок, хватая воздух открытым ртом.
— Лидка! Да где ты, колода старая? — Крик над самым ухом, и я поморщилась от тут же взорвавшей мозг головной боли.
— Да иду я, иду! В курятник ходила. Яиц собрала! Чего горлопанишь?
— Деваха проснулась, выворачивает её, где отвар маковый? И ивовой коры завари. Жар у неё.
— Так я сейчас быстро крутанусь, вот, держи пока маковуху.
Знакомый с детства запах булочек с маком шарахнул в нос. Чуть сладковатый, дурманящий. Первый глоток тут же принёс онемение, отключающее боль.
Всё стало густым и тягучим, как патока. Чуть горьковатая сладость отвара прилипла к нёбу, к зубам, но странным образом не вызывала отторжения. Она обволакивала, успокаивала жар, который пылал под кожей. Боль в теле, острые осколки воспоминаний, ледяной страх — всё это медленно тонуло в этой тёплой волне. Я сделала последний глоток, и мир поплыл.
Голос старика доносился сквозь вату:
— Как звать-то тебя, дитятко?
Как звать? Мне было и самой это интересно, но сейчас думать об этом — это всё равно что бегать за кузнечиками со связанными ногами.
Язык стал непослушным, тяжёлым. Я попыталась собрать буквы, но они рассыпались, как песок. Вместо ответа из горла вырвался тихий, блаженный вздох, и губы сами растянулись в сонной, беззаботной улыбке. Мне было так легко. Словно вся боль, страх и отчаяние внезапно исчезли, их как и не было. И та пустота, что была сейчас внутри меня, приносила скорее облегчение, а не тревогу.
— Ну ладно, — услышала я его старческое, хриплое бормотание где-то над своей головой. — Будешь пока Машкой. Потом разберёмся.
Как только он произнёс имя Машка, на кровать тут же прыгнула огромная кошка. Я таких, наверно, никогда не видела. Она была многоцветная, словно сшитая из разных кусков меха: чёрных, рыжих, белых, палевых, полосатых, серых, персиковых…
Она самым нахальным образом ткнулась мокрым носом мне в ухо, лизнула шершавым языком щёку, залезла на мой живот, намяла его лапами, свернулась клубком, закрыла глаза и… заурчала, как трактор.
Потом… Потом было что-то про метель. Про то, что «ни зги не видно» и из дома не выйти. Про оборванные провода и районную поликлинику за двадцать вёрст. Слова доносились обрывками, теряя смысл. «Отрезаны от мира»… «Сучьи дети»…
  
Я пыталась удержаться за эту нить его голоса, но тщетно… Она ускользала, становилась всё тише. Сознание уплывало в приятную, тёмную пучину. Мне поднесли кружку снова — что-то другое, ещё более горькое, пахнущее корой и лесом. Я инстинктивно отклонила голову, но твёрдая, шершавая ладонь легла на мой затылок мягко, но неумолимо.