В плохих парней не влюбляются (СИ)

Я силилась понять — зачем?
Как?
И почему, черт возьми?
На кой, спрашивается, Юрке понадобилось меня таким образом топить? Чтобы что? Какой мотив? Я перебирала в голове тысячи возможных причин, но ни одна из них не оказывалась хоть сколько бы то удобоваримой, чтобы сойти за правдоподобную.
Это был какой-то сюр. Не иначе.
— За что простить, Юля? — повернулась я к Сафоновой и повторила вопрос, а она скривилась, почти до крови кусая тонкие губы.
  
— За брата.
— М-м, — дернула я подбородком и отвернулась от девушки, не в силах смотреть в ее глаза, полные стыда. А она еще что-то лопотала мне сбито и сипло. Пыталась объяснить, что Юрка дурак, слабак и ведомый, а потому точно сам не мог до такой подлости додуматься. Мол, кто-то его надоумил все это сделать. Да и фотографии из раздевалки он бы сам достать не смог — мозги не те.
— Ну, скажи же уже что-нибудь, Марьяна. Не молчи, — дернула меня за рукав Юлька, а я перевела на нее усталый взгляд.
— Что сказать?
— Не знаю. Просто…
— Ну?
— Просто ты единственная моя подруга здесь, понятно? Со мной из-за Толмачевой никто даже словом не обмолвился, начиная с первого года в предуниверсарии. Я всегда была одна. Всегда в ауте. Даже забыла, как это — болтать не только с братом, но и с кем-то еще. И мне не привыкать, знаешь ли. Но я хотела бы знать сейчас, что будет дальше. Ты больше не станешь со мной общаться, да? Если так, то скажи сразу и прямо. Я не обижусь, пойму тебя и приму такое решение…
Она накрыла мои ледяные пальцы своей горячей ладошкой и крепко их сжала, глядя на меня с затаенной надеждой. А я смотрела на ее бледное, покрытое алыми пятнами лицо и не знала, что ответить.
Я лишь покачала головой и горько усмехнулась. В этом месте я уже не знала, кто положительный герой, а кто отрицательный. Кто улыбался мне искренне, а кто со злым умыслом. Кто друг, а кто враг. Кто не задумываясь вонзит нож в спину, елейно улыбаясь. А кто честно плюнет в лицо, насмехаясь надо мной.
И я вдруг, как никогда, ясно осознала, что в этой жизни я сама за себя.
Никто не протянет мне руку помощи. Никто не подскажет правильный путь. Никто не станет меня жалеть. Я одна — а вокруг враги. И даже новоиспеченный папаша феерично переобуется, если я вдруг удумаю перестать танцевать под его дудку.
А между тем место Строгина за трибуной заняла какая-то женщина. Ее представили как Елизавету Александровну Верескову. При ее появление мужская половина студентов одобрительно загудела. Кто-то даже засвистел на радостях.
Я же совершенно бесстрастно смотрела на высокую платиновую блондинку с безупречной осанкой, которая на головокружительных шпильках, словно топ-модель, вышагивала к месту за трибуной. Стройная. На вскидку лет сорок — как и моей маме. Идеальная короткая стрижка — волосок к волоску. Безупречный макияж. Строгий, но женственный брючный костюм цвета спелой вишни, белая блузка, галстук.
Красивая. Очень.
Утонченная такая, с высокими скулами и пухлыми губами, но волевыми темными глазами, которые всего на секунду с прищуром остановились на мне. Равнодушно, но цепко. Выхватили, взяли на карандаш и забыли.
А затем женщина повелительно подняла ладонь, призывая присутствующих к тишине, и окинула всех таким взглядом, будто бы родилась, чтобы строить нерадивых подростков в ровные и послушные шеренги.
— Доброе утро! — произнесла она чистым, бархатным, но твердым голосом. — Итак, как вы уже поняли, я Елизавета Александровна Верескова. И с сегодняшнего дня я буду курировать вопросы молодежной политики в нашем институте, а также плотно заниматься организацией воспитательной работы и установлению комфортного микроклимата в студенческой среде.
Она намеренно остановилась, будто бы ожидая, что кто-то ей возразит. Но спустя пару секунд тишины продолжила свою речь.
— Я не буду отнимать у вас драгоценное время, распинаясь о традициях, ценностях и нормах морали. Буду держать в уме, что с этими понятиями вы все уже прекрасно знакомы. Если же нет, то мы будем проводить воспитательные работы в процессе обучения. Хотелось бы заострить ваше внимание лишь на одном: любые проявления травли, клеветы и преступной трусости в этих стенах будут жестко пресекаться. Отныне здесь мы станем ценить исключительно справедливость и человеческое достоинство. Надеюсь, это понятно.
А затем она снова врезалась в меня своими темными глазами и улыбнулась.
— Марьяна, добро пожаловать в нашу большую и дружную семью. Снова. Твое место здесь. И никто не смеет подло воровать его у тебя.
Зал в очередной раз взорвался гулом. Кто-то одобрительно что-то бормотал. Кто-то негодовал. Кто-то хмурился. Парни в основном, как заправские дебилы ржали, будучи до сих пор под впечатлением оттого, что неказистый Строгин принял в штат роскошную Верескову.
Протеже моего отца.
Позади меня кто-то из студентов, не стесняясь в выражениях, обсуждал, с кем именно из спонсоров института эта женщина задорно покувыркалась, чтобы отхватила себе столь высокий пост. Глумились черти. Принимали ставки на то, свои ли буфера у новенькой Лизы или так постарался талантливый хирург.
Прошлись по ее пухлым губам. По высоким скулам. Обсудили дорогие золотые часы на ее запястье. И то, на какой машине она с утра прикатила под окна института. Кто-то видел — новенький Mercedes последней модели.
Мне стало противно от этих злых недорослей, испорченных деньгами и вседозволенностью. И я вдруг поняла, что свинья везде грязь найдет. В моих предыдущих местах учебы тоже ведь царил беспредел, но другой. Кто-то разговаривал на чистом матерном, воображая себя взрослым и крутым. Кто-то подсаживался на всякую пакость, прячась по дворовым туалетам и пичкая свое тело ядовитыми смолами и прочей гадостью. Кто-то пускался во все тяжкие, избивая тех, кто был слабее.
Здесь тоже царили пороки. Но другие. Еще более страшные.
Что было дальше?
А дальше был учебный день. Обычный, казалось бы. Среднестатистический. Институт будто бы притих после произошедшего. Или затаился. На большой перемене мне сухо кивнула Толмачева. Ее свита лишь облила меня ведром отборного равнодушия. Сафонова сидела рядом, но больше не заводила со мной задушевных разговоров, только изредка забрасывала в эфир ни к чему не обязывающие фразы о погоде или расписании уроков, на которые я почти не реагировала.
Не могла.
Я весь день была словно гудящая от перенапряжения трансформаторная будка, в ожидании того, что Царенов все-таки появится на парах. Я дергалась от каждого мало-мальски громкого звука. Прислушивалась к шепоткам за столами. И высматривала высокую, подтянутую, поджарую фигуру в бесконечных институтских коридорах.
Пока Сафонова не поставила жирную точку во всех этих бестолковых метаниях.
— Его до понедельника не будет. Он на соревнования укатил.
— Кто? — нахмурилась я и сделала вид, что не понимаю, о чем она толкует. Но Юлька только пожала плечами и отмахнулась, по привычке закатывая свои глаза.
— Конь в пальто, Марьяна.
На том и закончили. А у меня внутри будто бы кто-то тумблер переключил и полностью меня обесточил. И последние два урока не летели, а ползли черепашьим шагом, подсвечивая реальность в темно-серые, унылые тона. За ребрами разочарованно что-то потянуло.
Ясное дело — моя кровожадная натура взбунтовалась.
Я так ждала, что с торжеством посмотрю в глаза своему врагу и, быть может, в них даже смачно плюну, а осталась ни с чем. Так, на автопилоте и дотянула до последней пары. А дальше впервые без особого энтузиазма отправилась на тренировку, где меня встретили бурно и с овациями. Немудрено же — почти неделю пропустила и это перед важными выступлениями.
  
Немыслимо!
А мне как-то ровно было. Улыбалась девчонкам. Отрабатывала каты заученными движениями. Но прежнего драйва не ощущала. Хватала его будто бы за хвост, но снова теряла связь с реальностью и все скатывалась в воспоминания прошедшего дня, мысленно перематывая на репите утренний разбор полетов, причитания Юльки и шокированных новостями студентов.