В плохих парней не влюбляются (СИ)
Дурак!
Глава 16 — А у Вас ус отклеился!
Марьяна
Пару лет тому назад мы на спортивных сборах с девчонками посмотрели очень страшный фильм — "Два, три, демон, приди!". А после еще часов до трех ночи рассказывали друг другу всякие жуткие страшилки уже из жизни. Без шуток! Страху нагнали такого, что мы все дружно могли запросто построить кирпичный завод.
Алинка Семакина тогда перекрестилась, что не врала. И поведала, как однажды она, будучи в десятилетнем возрасте, поехала хоронить любимую бабушку в ближайшее Подмосковье. Взрослые сосредоточились на своих делах, в ожидании, когда привезут тело из морга.
— И тут стук в дверь, представляете, — пробирающим до костей голосом нашептывала подруга нам об этом случае. — Мать кричит мне, мол, открой дверь, там, наверное, соседка пришла. Ну я и пошла открывать. Даже не спросила: "Кто там?". Сразу провернула замки. Распахнула дверь настежь, а там бабуля моя стоит и широко мне улыбается. Живая! Как всегда, в своем любимом цветастом платке и знакомом до боли линялом халате. И говорит: "Ну, что, внуча, хороший розыгрыш мы тебе устроили? Поверила, да, что бабка твоя померла и с тобой не попрощалась?". И все руки ко мне тянет, упрашивает на порог ее пустить, чтобы обнять меня и поцеловать. Я, конечно, закричала. На мой крик тут же мать прибежала, встала сначала, как вкопанная и, кажется, даже икнула от шока, а затем дверь на все замки закрыла и обескровленными от ужаса губами прошептала, что это не бабушка моя сейчас на пороге стояла.
Капец!
Конечно, мы особо в россказни Семакиной не поверили. Хихикали, но на дверь в нашу комнату уже косились с ощутимым подозрением. А там уж и следующая подруга, Лена Белокурова, начала наводить жути.
Вроде бы как спала она однажды в комнате своей и не трогала никого, а затем резко проснулась, прислушиваясь к шагам в коридоре. Таким мокрым и рваным. И будто бы вода капала на линолеум, а еще слышно было как кто-то хрипит. И все к ее комнате приближается…
— А я пошевелиться на кровати не могу. Будто бы открываю рот, чтобы закричать, а звука-то и нет. Только ужас невероятный душит. И слезы из глаз градом бегут, потому что страшно! Страшно так, что умереть хочется. И тут я увидела его! Того, кто шел ко мне. Это был мой двоюродный брат. Он утоп ровно сорок дней тому назад. День рождения на речке свое с друзьями отмечал, полез купаться, да ногу судорогой свело. А тут стоит — и на меня смотрит, беззвучно открывает и закрывает синюшные губы, будто бы пытается сказать что-то, но слышно только безобразное бульканье. Кожа бледная, с фиолетовым отливом. Одежда мокрая, с нее вода на пол капает. Но ему мало было напугать меня до сердечного приступа. Он снова пошел на меня, пока не уселся совсем рядом и руку свою холодную, неживую на голову мне положил, да так и гладил, пока я наконец-то не смогла во все горло заорать, будто бы меня режут. Брат тут же исчез, а ко мне мать забежала. Я ей рассказала все, как на духу. А она только посмеялась надо мной и заверила, что это был всего лишь сонный паралич. Но я ей не поверила. Потому что было это все со мной! Точно было!
Дальше рот не закрывался уже у всех. Наперебой девчонки принялись травить байки из склепа, и только я одна молчала, понимая, что у страха глаза велики. Уже по приезде домой я нехило так навоображала себе жутких демонов, притаившихся у меня в шкафу и под кроватью. А еще, кажется, слышала, как по коридору шлепает мокрыми пятками покойный двоюродный брат Ленки Белокуровой. Когда же мне все-таки удавалось уснуть на пару часов, то просыпалась я непременно в холодном поту и с молитвой на устах.
"Отче наш, Иже еси на небесех!"
К чему я это все сейчас рассказала?
К тому, что я вот уже два года, как спала спокойно и горя не знала. Фотографировала задницей звезды ночи напролет, а затем просыпалась с улыбкой на лице и жила свою незамысловатую жизнь. А теперь…
А теперь снова стала бояться наступления темноты.
Ведь приходилось оставаться один на один со своими греховными мыслями. И с тем, что заставил меня пережить кареглазый демон в той проклятой душевой, в которую я зареклась даже нос казать. Все! С этого дня лучше буду ходить потной грязнулей, источая за километр крышесносный амбре человека, который с мылом исключительно на вы.
Только бы забыть поскорее вкус поцелуев Кахи Царенова. Жар его рук. Силу его объятий. И то, насколько мое тело пришло в преступный восторг от его наглых пальцев.
Боже, боже…
Где я так эпично накосячила-то, а?
Но да, каюсь, именно сегодня ночью я без конца и без края видела во сне всевозможные интерпретации того, чем могло закончиться это бесстыжее нападение одного оборзевшего мажора на мои многострадальные телеса. А потом, когда варианты себя изжили, то я снова и снова падала в пропасть, ощущая то, как может взахлеб целовать хулиган…
Каков печальный итог?
Я проснулась с именем Царенова на устах. Взмыленная. С тяжелым, сиплым дыханием. С тянущей горячечной болезненностью внизу живота и вкусом его грешных губ на своих губах. Нет, честно. Я даже облизнулась, не веря в то, что сладкий ментол в самом деле ощущался на кончике моего языка.
Так чертовски реально, что электрические мурашки окатили меня от макушки до пят и осели пульсирующим жаром между ног. Так явно, что пришлось стремглав бежать в душевую и стоять там битый час под холодными каплями воды, в ожидании того, что тело наконец-то перестанет чудить и дуреть.
И я снова стану прежней Марьяной Крапивиной, которой на мальчиков решительно фиолетово. Ну, потому что дураки они все. И нужно им лишь одно! Вот и Кахе тоже, а потому пусть катится в ад со своими чертовыми поцелуями.
Так-то!
Вот на этой минорной ноте я и отдернула шторку душевой и протянула руку за полотенцем, но почти тут же испуганно пискнула, потому что в этот самый момент в ванную вошла мама, зевая и почесывая свою белокурую макушку.
Моргнула недоуменно и во все глаза уставилась на меня, как на второе пришествие. А затем охнула, прижимая шокировано пальцы к губам. Я же все же сдернула махровую тряпицу с крючка, стремительно прикрывая налившиеся фиолетовым багрянцем засосы, что были, кажется везде: на шее, на ключицах и на груди.
И обвинительно прошипела:
— Стучать надо!
Но родительнице моей было уже не до приличий. Да, и давайте честно — это я на скорости совсем позабыла запереть дверь на завертку. Вот теперь приходилось пожимать плоды.
— Кажется, я несколько опоздала с разговорами про пестики и тычинки, да, доченька? — хрипло просипела женщина.
Но я лишь закатила глаза и решительно пресекла всю эту демагогию.
— Я все еще девственница, мам!
— Ясно.
— А теперь выйди, пожалуйста, — взмолилась я и указала на дверь, но родительница не сразу мне ответила.
Пожевала губы задумчиво и только тогда изрекла:
— Пойду-ка я выглажу тебе ту новую рубашку с воротником-стойкой. А потом мы вместе подберем тональный крем, чтобы скрыть все эти укусы комара-переростка. Идет? — подмигнула мне и наконец-то удалилась, а я привалилась лбом к мокрому кафелю и тихонько чертыхнулась, радуясь тому, что мама у меня мировая, хоть и местами до безобразия наивная.
Но да! Она не стала меня грузить нравоучениями и покладисто ждала, когда же я приду к ней сама и поведаю душещипательные подробности своего романа с "тем самым парнем". Она хитро мне улыбалась. Даже, кажется, руки потирала, внутренне радуясь каким-то своим, известным только ей мыслям и моему счастью вокруг первой, светлой и чистой любви, что она уже себе напридумала.
А я не стала ее разочаровывать.
Не смогла.
Я малодушно позволила ей верить в сказку про белого бычка. Просто потому, что уродливой правды она бы не вынесла. Хотя и нахмурилась, почему это в столь дивное субботнее утро мне не доставили очередной стаканчик фирменного кофе по индивидуальному рецепту и лично для меня.