Юрист с Рублёвки. Дилогия (СИ)

– Э‑э‑э, аукцион? – он посмотрел на визитку. – И кто на этом аукционе будет фигурировать? Алексей Дмитриевич Смирнов?
– Да. Я официально оформлен у вас.
– А если клиент придёт по этой визитке, и дело окажется сложным? Ты потянешь?
– Если дело окажется сложным, я передам его Марине Викторовне или вам. Но в первом приближении клиент должен прийти ко мне. Я проведу первичную консультацию, отсеку нелегитимные требования.
  
Коган помолчал. Потом положил визитку на стол.
– Хорошо. Полина, заказывайте. Но при одном условии. – Он посмотрел на меня. – На визитке указан общий номер консультации. Если кто‑то позвонит и спросит Смирнова, Тамара Петровна должна знать, что переводить звонок на твой мобильный можно только в рабочее время. И второе: клиент, пришедший по личной визитке сотрудника, закрепляется за тем, кто его привёл. Но конфликт интересов и профиль дела проверяю я сам. Если ты приведёшь клиента с криминальным уклоном, я сниму с тебя допуск. Понятно?
– Абсолютно, Семён Борисович.
– Иди работай.
Я вышел из кабинета. Денис смотрел на меня с откровенным раздражением. Он понял: я только что легализовал свой канал привлечения клиентов. Человек, пришедший по моей визитке, внутри консультации закреплялся за мной – если Коган не находил конфликта интересов и считал дело соответствующим профилю конторы. Денис такого канала не имел: его клиенты приходили через Когана или по распределению.
– Не расстраивайся, Денис, – бросил я ему, проходя мимо. – Если приведёшь своего клиента, Коган и тебе сделает визитки.
– Мои клиенты сами меня находят, Смирнов, – процедил он. – Им не нужны картонки.
Я не ответил. Визитки будут готовы к завтрашнему дню. Оставалось последнее: подготовиться к самому аукциону.
Оставив Дениса пережёвывать своё раздражение, я собрал вещи и вышел из офиса. Времени до вечера было предостаточно, срочную работу я закончил, а домой возвращаться не хотелось: там было пусто, холодно и слишком тихо. Я направился в библиотеку. Не ради бесплатных консультаций – сегодня мне требовался стационарный компьютер с более‑менее сносным интернетом.
Заведующая молча кивнула и указала, где можно сесть. Она привыкла видеть меня здесь, поэтому никаких вопросов не задала. Я занял дальний стол у окна, достал блокнот и вошёл на сайт «Аурума» под собственными реквизитами участника номер семьдесят три.
После переноса торгов в личном кабинете появилось уведомление: регистрация и депозит сохраняются, увеличить лимит можно до шести вечера пятницы. Там же лежали обновлённый каталог и дополнения к карточкам лотов.
Я открыл тридцать восьмой лот и на несколько секунд завис. На экране была картина моей матери. Я помнил, как долго она её писала: почти месяц, выкраивая время после работы.
Потом заставил себя смотреть не на старый дом и яблоню, а на сведения под фотографией. В обновлённой карточке продавцом значилось ООО «Арт‑Депо».
Публичные реестры показали, что компания зарегистрирована полгода назад, имеет небольшой уставный капитал и прежде на рынке искусства заметна не была. Называть её подставной у меня не было оснований. Она скорее выглядела техническим посредником, созданным под несколько сделок.
В документах о происхождении лота цепочка была изложена сухо: после раздела имущества картина перешла Ирине Громовой, а затем была продана «Арт‑Депо». Это не противоречило тому, что я уже знал. Дом и обстановка достались Ирине законно, и распоряжаться ими она могла без чьего‑либо разрешения. Непонятным оставалось другое: зачем Ирина сначала продала картину недавно созданному «Арт‑Депо», а уже эта компания выставила её на торги, объявленные благотворительными, и какая часть выручки в действительности предназначалась фонду.
Цена сделки в карточке не указывалась. Придумывать её я не стал.
Правила торгов перечитывать заново не требовалось. Шаг – пять тысяч, комиссия покупателя – двенадцать процентов, расчёт – в течение пяти рабочих дней. Всё это я уже изучил перед регистрацией. Теперь меня интересовало дополнение, которое «Аурум» открыл после переноса: перечень допущенных к очному участию покупателей, продавцов и представителей юридических лиц.
Старые логины Громова мне не понадобились. Более того, я сознательно не стал открывать знакомую профессиональную базу, хотя адрес всплыл в памяти сразу. В личном кабинете Алексея Смирнова информации оказалось достаточно.
Первым знакомым именем был Михаил Сергеевич Ларин. Здесь сюрприза не было: он прямо предупредил, что станет поднимать номер.
Вторым оказался Марк Игнатьев – мой бывший партнёр по адвокатской коллегии. Когда‑то он работал со мной бок о бок, а затем унёс клиентскую базу в конкурирующую фирму, прихватив три крупных корпоративных дела. Я не видел его пять лет.
«Что Игнатьев забыл на этом аукционе? Он никогда не был коллекционером».
Третьей строкой значился представитель ООО «Аверьянов‑Инвест». Компания была зарегистрирована со стороны покупателей, а не продавцов.
Холдинг Аверьянова. Борис Петрович Аверьянов – мой бывший клиент, которого я вытащил из трёх уголовных дел. Человек, стоявший у моей могилы и улыбавшийся.
Я откинулся на спинку жёсткого библиотечного стула. Участие строительного холдинга ещё не означало, что его представитель пришёл именно за моей картиной. На торгах были десятки более дорогих вещей. Но после истории с грузом Самойлова игнорировать это совпадение я не имел права.
Я сохранил доступные мне карточки, выписки из открытых реестров и сведения о представителе «Аверьянов‑Инвест». Затем составил короткое сообщение Корнееву: только факты, без утверждений о сговоре и без попытки связать аукцион с гибелью Громова.
«Материалы получены через личный кабинет участника № 73 и открытые реестры. Прошу приобщить к рабочей проверке. Самостоятельно с представителями холдинга контактировать не буду».
Сообщение ушло сразу. Когану копию я решил показать утром.
Итак, что я имел?
На счёте фонда лежал обеспечительный депозит в сто тысяч рублей: сорок пять моих и пятьдесят пять Когана. Но зарегистрированный предел удара молотка составлял восемьдесят пять тысяч. При комиссии в двенадцать процентов итоговая цена покупки дошла бы до девяноста пяти тысяч двухсот рублей – в пределах внесённого обеспечения.
Чтобы поднять предел хотя бы до ста тысяч, требовалось довнести ещё двенадцать и отдельно изменить заявку до вечера пятницы. И даже ставка в сто тысяч ничего не гарантировала. У Ларина были и деньги, и личная причина не отступать.
Я взял ручку и ещё раз свёл цифры. Если проиграю, депозит вернут, а пятьдесят пять тысяч сразу уйдут Когану по расписке. Если выиграю, из депозита спишут цену покупки и комиссию, неиспользованный остаток вернётся, долг перед Коганом сохранится, а три микрозайма никуда не денутся.
В другой ситуации я бы назвал такое решение безумием. Юрист не должен вкладывать последний рубль в эмоции. Но сейчас я был не просто юристом. Я был сыном, потерявшим мать, и эта картина оставалась единственной вещью, написанной её рукой.
Я закрыл сайт, собрал вещи и вышел на улицу. Ветер пробирал до костей сквозь тонкую куртку Смирнова. До пятничного срока оставалось четыре дня. За это время мне предстояло найти дополнительные деньги – законно и без новых микрозаймов.
Следующее утро в офисе было паршивее вчерашнего. У нас протекла батарея! И Тамара Петровна выставила под неё эмалированное ведро, в которое с монотонной равномерностью падали капли: «бульк, бульк, бульк». Этот звук сводил с ума, но я старался не обращать на него внимания.
  
Копию вчерашней справки я успел показать Когану до начала рабочего дня. Он сверил отметку об отправке Корнееву, велел не контактировать с представителями холдинга и забрал материалы в свой архив.
Коган ожидал важную встречу с Рубиным, Марина Викторовна уехала в суд ещё в восьмом часу, а Денис пыхтел над каким‑то делом. Семён Борисович заперся в кабинете и периодически уточнял у Тамары Петровны очередную деталь. Денис делал вид, что полностью поглощён работой, но то и дело косился на дверь начальника.