Юрист с Рублёвки. Дилогия (СИ)

— Звали его Артур Альбертович Громов.
«Чего⁈»
— Громов… — начал было я.
— Он тоже любил задавать вопросы, которых от него не ждали, — произнёс Веденин тихо. — В вас я вижу ту же манеру. И поверьте: Громов — не тот пример, которому стоит следовать.
Он назвал моё собственное имя. Меня — того, прошлого!
«Какого чёрта происходит⁈»
— Что вы знаете о Громове? — спросил я, стараясь скрыть волнение, а оно было! — Почему вы привели в пример именно его? Только из-за…
  
— Вы схожи, — Веденин смотрел мне прямо в глаза. — Я знал его как блестящего адвоката. Несколько лет назад он защитил крупного застройщика и тогда вовремя остановился. Но позже, уже в другом деле, его всё-таки погубило любопытство…
«Ах ты, сукин сын! Ты что-то знаешь о моей смерти!»
— Он, как и вы сейчас, начал задавать вопросы о поставках, подрядчиках и людях, которые остаются в тени. Думал, что закон защитит его от физического мира. Но ошибся.
Даже если забыть, что он говорил о моей прошлой жизни, это была угроза. Без грубых слов, но с прозрачным намёком: смерть Громова могла быть не случайной.
— Он погиб в аварии, — взяв себя в руки, сказал я. — Если я ничего не путаю.
— Пусть будет так, — едва заметно усмехнулся Веденин. — Но вы подумайте… посмотрите… и ещё раз подумайте.
Понимая, что о своей смерти больше ничего из него не вытащу, я вновь посмотрел на проект соглашения. Если бы Самойлов принял его по моей рекомендации, со стороны всё выглядело бы блестящей профессиональной победой: требование банка сократилось бы вдвое, квартира осталась бы у клиента, а после заключения мирового соглашения я получил бы немалый процент.
В итоге Самойлов сохранял бизнес и квартиру, рабочие оставались при деле, банк получал деньги. Но в предложении было кое-что паршивое: клиент признавал весь банковский расчёт и уступал контроль над требованиями по спорной поставке. Если материалы действительно ушли на чужую стройку, искать их дальше стало бы уже некому. И, что важнее… я так никогда не работал!
— Я передам проект Самойлову, потому что обязан, — я сложил лист и убрал его в папку. — Но рекомендовать буду отказ. Я не люблю совпадения, Кирилл Андреевич. Через час я буду в суде с полным пакетом документов, и до проверки маршрута поставки соглашаться на выплату семи с половиной миллионов и уступку требований не посоветую.
Веденин посмотрел на папку, в которую я убрал проект, затем поднял на меня глаза.
— Вы делаете большую ошибку, Алексей Дмитриевич. Громов тоже не умел вовремя останавливаться. Плохо закончил.
Это ещё не было признанием и даже прямой угрозой. Но прозвучало достаточно ясно, чтобы я запомнил каждое слово.
Я встал, не сказав ни слова. Официант попытался было что-то спросить насчёт счёта, но я прошёл мимо. Счёт за этот завтрак Веденин оплатит сам. Завтрак без счёта — это метафора его предложения: всё выглядит бесплатно, пока не попросят расплатиться чужими грехами.
В десять утра я вошёл в зал суда вместе с Коганом и Самойловым. До начала заседания я передал клиенту проект Веденина и коротко объяснил, почему не рекомендую его подписывать. Обсудить всё подробно мы не успели: секретарь уже вызвала наше дело.
Обещанный полный пакет лежал у меня в папке: договор продажи «Хёндэ», две оценки автомобиля, банковские выписки, соглашение с бригадой Кравченко, акт городской комиссии и документы о распределении первого муниципального платежа.
Левина просмотрела копии и попросила время на проверку. Банк снова потребовал взыскать пятнадцать миллионов и ходатайствовал об аресте имущества. Судья в обеспечительных мерах отказала, а рассмотрение дела отложила: новые документы касались и размера спорной суммы, и движения целевых средств. Сторонам предложили представить письменные пояснения по каждой операции.
Я слово сдержал. Но пакет объяснял, куда ушли уже найденные деньги, а не отвечал на главный вопрос: кто получил исчезнувшую партию материалов. Поэтому сразу после суда я поехал на строительный рынок.
Через два часа после разговора с Ведениным я стоял у входа на склад. Моросил мелкий холодный дождь. Кравченко курил у ворот, Зоя переминалась рядом, прячась под козырьком крыши.
— Ну что, пойдём? — спросила Зоя, сбивая грязь с ботинок о бордюр.
— Пойдём, — ответил я.
Мы зашли внутрь. Склад встретил нас запахом мела и сырого картона. Тот самый продавец, тощий мужчина в очках с толстыми линзами, сидел на высоком табурете и лихорадочно запихивал какие-то бумаги в картонную коробку.
— Доброе утро, — я подошёл к нему. — Мы за журналом отгрузок и записями камер, как договаривались.
Продавец вздрогнул… очки слетели с его носа и упали на прилавок.
— Я… я не могу вам ничего дать.
— Почему? — Кравченко шагнул вперёд, и продавец вжался спиной в стеллаж.
— Так… час назад приехал представитель покупателя, сказал, что «СтройИнвестПлюс» закрыт, и забрал оригинальный журнал!
— А камера? — Зоя указала на пустой кронштейн под потолком. — Где она?
— А там тоже… сегодня сняли, — продавец отвёл взгляд. — Не работала, как оказалось… и дело было в проводке… завтра поставят!
Я стоял и смотрел на него. Час назад? Значит, пока я ехал в суд, кто-то уже начал заметать следы. Был ли это приказ Веденина, я доказать не мог, но совпадение выглядело слишком точным.
— Дайте-ка угадаю… представитель покупателя, тот, кто приезжал час назад, — это мужчина в дорогом костюме, который приезжал на служебной машине? — спросил я. — Которого вы описывали Кравченко?
Продавец побледнел.
— Я… я не уверен. Я мог ошибиться. Мало ли кто приезжал. Память у меня плохая.
Он врал. Врал топорно и жалко. Кто-то дотянулся до него, напугал или купил. Требовать вернуть бумаги было бесполезно. Акт покупки и осмотра упаковки, фотография пропуска Веденина и товарный чек у нас сохранились, но журнал мог связать отгрузку с конкретной машиной — и теперь этой прямой зацепки не было.
Я обвёл взглядом склад. Ряды мешков, промасленная ветошь, поддоны.
«Да, его теперь не сыщешь, этот журнал…»
Зато бумага и камеры были не единственным следом. В прошлый приезд я купил контрольный мешок «Фасад-люкс 200», получил чек и составил акт покупки и осмотра упаковки. До проверки журнала я попросил продавца не перемещать мешок и оставить его на краю поддона, на котором хранился остаток партии.
— Покажите купленный мешок, — сказал я.
Продавец замялся.
— Вон там, за стеллажом. Никто его не трогал.
Мы прошли вглубь склада. Мешок стоял на деревянном поддоне. Заводской шов оставался целым; сохранились маркировка, дата и номер партии.
— Павел, — я подозвал Кравченко, — вспомни, как оформлялась отгрузка. Машины подъезжали к задним воротам?
— Да, к пандусу.
— Товар грузили вручную или погрузчиком?
— Погрузчиком и вручную. Там было пятнадцать паллет, несколько рейсов на «Газелях». Мы с ребятами помогали грузить, а чего?
— Номер хотя бы одной машины запомнил?
— Да откуда… Парни тоже вряд ли запомнили, — замялся он.
Я осмотрел поддон и обнаружил на углу деревянной рамы цифры, выведенные чёрным маркером: «В 142 КХ 77». Это мог быть номер одной из машин — грузчики иногда помечали паллеты перед распределением по рейсам. Но без журнала и показаний автора надписи это оставалось только версией.
  
Я присел, поднёс телефон ближе к надписи: «В 142 КХ 77».
— Зоя, — я обернулся, — сфотографируй это. И сними маркировку на мешке, контрольный шов и заводскую этикетку.
Зоя щёлкала камерой, а я стоял и смотрел на номер машины. Тот, кто забрал журнал, снял камеру и заставил продавца замолчать, не счёл нужным обратить внимание на деревянный поддон. Поддон — мусор. Мусор не выступает в суде. Но иногда хранит память.