Башня. Новый ковчег-3
– Не я, – перебил его Лёнька. – Мы с Митей подумали. Да, Мить? Мы подумали, очень странно как-то, что Рябинин решил отравить генерала, когда в квартире было полно народу. Тем более, он же видел всех. Зачем ему было так рисковать? Мог бы отравить в другой день. А он сделал именно в этот.
– Как будто бы он или торопился очень или сильно не хотел, чтобы генерал чего-то узнал, – тихо добавил Митя.
– А узнать он мог только от кого-то или из чего-то, – подхватил речь брата Лёнька.
Ника с удивлением посмотрела на близнецов. Нет, дело было вовсе не в этой удивительной способности братьев перехватывать друг друга на полуслове, продолжая одну и ту же мысль, словно они думали и действовали как одно целое – к этому Ника за десять лет совместной учёбы и дружбы привыкла, – дело было в другом. Нику действительно это заинтересовало. Возможно, присутствие Кира так на неё подействовало, или организм, устав от бесконечного напряжения, включил наконец пресловутые защитные механизмы, но Ника почувствовала что-то похожее на почти забытое за эти дни чувство любопытства.
– А Вера говорила про дневник. Который генерал просил принести ему в столовую, – закончил общую мысль братьев Митя.
Дневник. Тоненькая тетрадка в чёрной кожаной обложке. Ника вспомнила, как Вера перебирала книги на полке, снимая их одну за другой и складывая в руки Киру. Она увидела это, как если бы это было вчера. Кир, взлохмаченный, с красными пятнами на щеках, с плотно сжатыми губами, стоит рядом с книжным шкафом. Тонкий нервный профиль, резкие скулы, прядь чёрных волос, упавшая на лоб. Он на неё не смотрит или делает вид, что не смотрит. Она тоже делает вид.
– Я помню про дневник, – негромко сказала Ника. – Когда мы прибежали, дневник лежал рядом с креслом, где сидел Алексей Игнатьевич. Он его читал?
– Нет, – отозвалась Вера. – Он не успел. Когда я пришла с дневником, дед уже был без сознания. Я не сильно помню, как там всё было, но, кажется, дневник я уронила. А потом он куда-то делся. Пропал. Вчера Лёня попросил вспомнить всё детально, я попыталась, конечно, но этот день у меня как в тумане. А вот, что касается дневника… его никто после того дня не видел. Я спрашивала у родителей, сама искала. Он исчез.
– В общем, всё понятно, – уверенно подытожил Стёпка. – Это Рябинин его стащил. Вместе с рубашкой и стаканом. Положил в свой портфель, пока мы суетились, и вынес всё к себе.
– Да зачем он ему понадобился? – Кир мгновенно среагировал на реплику Стёпки. – Тоже мне, ценность. Старая тетрадка. На фига она Рябинину?
– Некоторые люди умеют читать и писать, – Степка тут же повёлся на провокацию. – Не все, конечно, тут от интеллекта зависит. Так вот, в такие тетрадки иногда записывают очень важные вещи. И содержащаяся там информация бывает очень ценной. Впрочем, – Стёпка скривил в насмешливой улыбке губы. – Кому я это говорю.
– Прекратите! – оборвала их Вера. – Хватит уже.
– Да что там такого ценного могло быть в том дневнике? – не сдавался Кир. – Тоже мне, нашли секретную информацию. Или ты, Вер, знаешь, что туда записывал твой дед?
– Это не деда дневник. А прадеда. Отца деда, – пояснила Вера. – Мне дед даже когда-то зачитывал отрывки. Не знаю, может, с точки зрения истории это и представляет какую-то ценность. Прадед мой, он же в восстании Ровшица участие принимал. Много видел и знал, наверное.
– Ты что, не читала его? – удивился Митя.
– Не читала, – вздохнула Вера. – Ну, то есть, что-то дед мне читал давно. Но я плохо помню.
– Что же такое там было, что Рябинин из-за него… – задумчиво протянул Стёпка.
– Ты думаешь, это из-за этого дневника Алексея Игнатьевича и убили? – спросил Марк.
– А почему нет? – Стёпка снова закинул руку на плечи Ники и попытался притянуть её к себе, но она отстранилась. Инстинктивно. Даже не задумываясь, почему это делает. – Вот смотрите. Всё сходится. Генерал просит дневник. В дневнике содержится что-то такое, о чём никому знать нельзя. Рябинин по какой-то причине это понимает и тут же подсыпает своему начальнику яд. Похищает дневник, и всё шито-крыто.
– А яд Рябинин ваш, конечно же, с собой всегда носит, – снова издевательски влез Кир. Смотрел он при этом на Стёпку. – На всякий случай. Если вдруг кому-то приспичит старые дневники почитать. Бред какой-то. Что там могло такое быть в том дневнике? Это же восстание было сто лет назад. Кому это вообще сейчас интересно?
– Умным и образованным людям интересно.
– Типа тебя, да?
– Сечёшь. Ну хоть что-то до тебя доходит, – и, отвернувшись от Кира, Васнецов продолжил. – И теперь этот дневник у Рябинина.
– Ага, лежит у него, вместе с моей рубашкой и тем стаканом. Дома, на полочке. Тебя ждёт, – не унимался Кир. – Даже если он и взял этот дневник, то уже наверняка выкинул его на хрен. Вместе с рубашкой и стаканом. Или он, что, специально для тебя оставил? Подумал, а вдруг умному и образованному Стёпе Васнецову захочется его почитать.
– Ну ты дурак! Рубашка и стакан – просто улики. А в дневнике наверняка что-то ценное содержится. Давай пораскинь своими мозгами, если они у тебя имеются, конечно. Если Рябинин убил своего начальника, генерала, то он и Павла Григорьевича мог. Это всё может быть связано. Оба убийства. Или тебе на пальцах объяснить?
– Ну давай объясни, только смотри, как бы я тебе эти пальцы не переломал.
– Перестаньте немедленно! Совсем рехнулись? Тестостерон в голову ударил? – рявкнула Вера.
Стёпка резко замолчал, а вот Кир так не мог. Ника видела, что его уже несло.
– С чего ты вообще взял, что Савельев убит? Может, он и не убит вовсе… Ты, что ли, видел его убитым?
– Кирилл! Не надо! – Сашка схватил Кира за рукав. Тот вырвался, бешено сверкая глазами.
И в эту минуту Ника наконец-то заплакала.
***
Рыдания прекратились, Ника только судорожно всхлипывала, но слёзы всё ещё продолжали катится, и бог его знает, сколько этих слёз вообще в ней было.
Вера стояла рядом и то и дело подавала Нике платки, забирала мокрый и взамен тут же совала чистый и сухой. Откуда она их взяла, Ника понятия не имела, но складывалось ощущение, что у её подруги они уже давно были наготове. Вера, обычно действующая в лоб и идущая напролом, не разбирающаяся в тонкостях человеческой души, в нужную минуту проявляла чудеса понимания. Как так получилось, что девочка, воспитанная даже не родителями (Вериным родителям всё время было некогда), а дедом, который время на воспитание Веры всегда находил, суровым генералом, учившим внучку быть стойкой, сдержанной и безжалостной к врагам, девочка, которая в жизни не играла в кукол, а в начальной школе дралась с пацанами так, что только мелькали в драке её растрёпанные косы, как так получилось, что именно эта девочка вот в такие минуты, когда другие застывали в растерянности, топчась и говоря тысячи ненужных слов, угадывала, что нужно делать. Она каким-то шестым чувством понимала, что Нике сейчас нужны не слова, не ласковые объятья, а эти дурацкие платки, даже не платки, а сами действия – вот это монотонное взял-подал – в которых проявлялась и высокая любовь и безмерное сострадание.
Мало-помалу слёзы пошли на убыль. Кир и Стёпка, оба разом двинулись к ней, но были остановлены резким окриком Веры:
– А ну назад оба! Придурки!
Мальчишки хоть и неохотно, но отступили. А Ника опять почувствовала благодарность к подруге. Сейчас она хотела только одного, чтобы эти двое исчезли или, если уж это невозможно, хотя бы держались от неё подальше.
Выплакавшись и высморкавшись в очередной чистый, поданный Верой платок, Ника вымученно улыбнулась и сказала, обращаясь только к ней:
– Вера, наверно, вы все правы… про дневник. И если он у Рябинина, то его надо забрать.
– Да ладно, фиг с ним, с дневником.
Вера присела рядом с Никой, втиснулась в кресло, плотно прижавшись к подруге. В детстве, когда она оставалась у Ники с ночёвкой, и папа им обеим читал что-нибудь на ночь, они вот так же, забирались вдвоём в одно и то же кресло, и папа смеялся: «Что, пигалицы, все диваны в доме заняты, да?», а они дружно кивали головами, силясь придать хитрющим мордашкам серьёзное выражение.