Император Пограничья 29 (СИ)

— Сделаю, — сухо отозвался Крылов.
— Магофоны дороги, Ваше Высочество, — банкир в Артёме пересилил аудитора. — Казначейство спросит.
— Я передам Белозёрову, что магофон дешевле провальной реформы.
Он записал и это, спорить не стал. Быстрой отдачи я не ждал: пьесам и судьям предстояло месяцами, если не годами, догонять то, что делалось розгами столетиями. Направление было верным, остальное решалось упорством.
  
— Сводку по деревням — раз в неделю, на мой стол, — подвёл я черту. — Посмотрим, чей урок деревня выучит быстрее: барский или мой.
* * *
Утро выдалось звонким от мороза, и князь Семён Давыдович Абамелек-Лазарев был доволен. Снег лежал по пояс, сосны стояли в плотной наледи, лыжня к стрелковой позиции была накатана с вечера. По правую руку, в тридцати километрах отсюда, дымил Чёрмозский округ, где рубили его уголь. По левую, за Камой, Краснокамское и Полазненское месторождения качали его нефть, и его же завод перегонял её в топливо. Восемь с половиной тысяч квадратных километров тайги, пашен и заводов подчинялись здесь одному человеку, и весь уральский промышленный пояс ездил, плавил и грелся на пермском горючем. Бастионы, Палаты и чужие смуты лежали отсюда безнадёжно далеко: любой чужой приказ доезжал до Урала остывшим. Расстояние служило Перми крепостной стеной, а зима — рвом. В этом устройстве мира князь не находил ни единого изъяна.
Гостя он принимал на охоте, и это было решение, а не совпадение. Великий князь Платонов напросился на разговор сам; загон на секача был назначен ещё на прошлой неделе; менять свои планы ради чужих желаний Семён Давыдович отвык лет тридцать назад. Хочет говорить о делах, пусть говорит под соснами, на морозе, наравне с егерями.
Облава катилась издалека широкой дугой. Псы работали грамотно, голоса их то сливались, то рассыпались по лесу, загонщики покрикивали в положенных местах.
Делом занимались свои егеря, приписанные к охотному двору, выросшие при деле, как их отцы при домнах и скважинах. Людей Семён Давыдович содержал в порядке. Девять с лишним тысяч душ, принадлежащих ему лично, были расписаны у него по заводам и промыслам узлами одной машины, и машину эту он обслуживал честно: сытный харч, фельдшер в каждом посёлке, школа при конторе. Грамотный машинист обходится дешевле сломанного станка, а надорванный работник — расточительство, за которое он снимал управляющих. Его называли добрым хозяином и почти не врали. Спроси кто-нибудь его людей, хотят ли они воли, он бы даже не разгневался, он попросту не понял бы вопроса: гайку не спрашивают, хочет ли она слезть с резьбы.
Оттого озвученную публично угрюмскую затею с освобождением крепостных он числил не ересью, а порчей имущества. Покойный белгородец Юсупов поднял против неё сословное знамя, вылез на трибуны спасать всё дворянство разом, собрал на себя все молнии и кончил с клинком в горле на глазах у всего Содружества. Семён Давыдович знамён не поднимал и сословий не спасал: его беспокоил в первую очередь его род и его вотчина — Пермь. Юсупов защищал право владеть людьми, пермский князь права не видел вовсе — видел машину, которую предлагают раскрутить на ходу, доломав окончательно, и спорить об этом полагал занятием для сумасшедших. Себе он положил одно: угрюмским порядкам за Камой не бывать.
Абамелек-Лазарев стоял на позиции с винтовкой на сгибе руки: воронёный ствол, ложе карельской берёзы, пристреляна на сто шагов. Седьмой десяток князь разменял давно, а на облаву по-прежнему выходил сам: до номера дошёл на лыжах своим ходом, винтовку держал твёрдо, и в короткой ухоженной седой бороде намерзал иней.
Платонов расположился в трёх шагах, спиной к лесу. Оттуда и гнали зверя. Предложенную винтовку гость отвёл ладонью и стоял в распахнутом пальто, без шапки, со спокойствием человека, находящегося посреди собственного кабинета. Спокойствие это раздражало князя сильнее любых слов: человеку на чужой земле полагается хотя бы оглядываться.
— Далеко же вы забрались от своих рельсов, Прохор Игнатьевич, — первый ход хозяин сделал с самой участливой миной. — И, говорят, прибыли на колёсах: ваш знаменитый вертолёт нынче отдыхает. Керосин, слышно, стал редкою вещицей.
Участия в этих словах было на копейку, осведомлённости — на рубль: пусть гость знает, что Пермь осведомлён о ситуации на чужих землях не хуже его собственного казначея. Заодно и посмотрим, как он это проглотит.
— Стал, — легко согласился Платонов. — Ничего, вернётся: я терпеливый. А долгая дорога не прошла даром: ваше хозяйство успел рассмотреть в подробностях. Богато живёте, Семён Давыдович.
Комплимент был вежлив и повёрнут остриём к хозяину. Двусмысленности гость ронял умело, но без удовольствия, как человек, надевший чужой сюртук по случаю; тем внимательнее стоило его слушать. Про себя князь отметил главное: приехали сюда не только за соляркой, приехали изучать его территорию.
— На богатство моё многие смотрят издалека, — Абамелек-Лазарев широким жестом обвёл горизонт. — Вблизи у нас скучно: снег да тяжёлая работа. Так что же привело — праздный интерес или дело?
— Интересов у меня и дома хватает, — улыбки в ответ князь не дождался. — Дело.
Перечислял гость коротко, по-военному: требуется солярка в больших количествах, а также бензин, договор на год вперёд, пермские объёмы взамен выпавших письмянских. Слушал Семён Давыдович со вкусом, не перебивая: положение собеседника в качестве просителя нравилось ему куда больше самого собеседника.
Цену Абамелек-Лазарев назвал сразу, не дожидаясь торга, и назвал с лёгким сердцем: против летней она была задрана в несколько раз, и скрывать это он не считал нужным.
— Котово горит, Прохор Игнатьевич, — пояснил князь почти ласково. — Новая Письмянка стоит. Когда продавец на рынке остаётся практически один, цену устанавливает он. И заметьте, не я вас граблю: рынок грабит вас моими руками.
— О цене будем говорить во вторую очередь, — Платонов даже не поморщился. — Прежде ответьте, готовы ли вы покрыть наши объёмы?
Князь ждал либо торга, либо злости. Не дождался ни того ни другого, и это было по-своему неприятно: человек, которому задранная цена безразлична, приехал не торговаться.
— Увы, — Семён Давыдович развёл руками, держа винтовку на сгибе локтя. — Свободных объёмов — ни цистерны. Всё расписано уральским заводам до весны.
Это была ложь. Оба это знали, и каждый знал, что второй знает. Уличать хозяина гость не стал: вежливая ложь — тоже ответ, и вполне исчерпывающий.
Про себя причину отказа князь формулировал, думая в первую очередь не о коммерции. Сорок лет он собирал эти земли в безотказно работающий механизм и собрал так, что почти не кланялся ни Баку, ни Бастионам, ни всей конфедерации Содружества. И вот над всем выстроенным появилась новая ступень: вчерашний пограничный воевода объявил себя Великим князем, и 717 земель сделали вид, что так и надо. В громких словах о новом титуле Семён Давыдович расслышал одно: кто-то встал выше него. Прощать такое он не умел и учиться не собирался.
Вторая причина была проще и мерилась деньгами. Компания «Транзит-Содружество» годами оставалось крупнейшим покупателем пермского дизеля, а этот человек разнёс детище графа Меншикова в щепы за квартал, и дыру в сбыте пермская казна чувствовала бы до сих пор, если бы не удачно подвернувшийся топливный кризис. За обе обиды гость ещё не ответил, и продавать такому человеку горючее по сходной цене князь не собирался.
Поверх обид лежал ещё и расчёт, холодный, как утренний наст. Каждый месяц топливного голода перекраивал карту сбыта в пользу Перми, и чем дольше гость будет побираться по чужим дворам, тем сговорчивее приедет в следующий раз. К началу нового года цену можно назначать уже не в рублях, а в конкретных условиях. Ждать Семён Давыдович умел лучше всего остального.
  
Облава надвинулась. Голоса псов сорвались в злобный, рвущий лай, близко захрустел валежник.
— Ваша Светлость, идёт! — крикнул старший егерь с края просеки.