Император Пограничья 29 (СИ)
— Докладывай, Курт.
— По каталогам и ремкомплектам мы прошли всё, что можно пройти, не вскрывая машин, — собеседник выложил на верстак толстую тетрадь, распухшую от закладок. — Ходовая часть, лафеты, механика направляющих, броневые сочленения. Здесь картина полная. Дальше начинается то, ради чего мы просили вас приехать. В сервоузлах «Вендиго» и в боеукладках «Каркажу» стоят заряды самоуничтожения. Детройт бережёт свои секреты даже в подарках.
В моё время дарёному коню в зубы тоже не смотрели — ровно до тех пор, пока один ярл не прислал соседу драккар с двумя дюжинами воинов под палубой. С тех пор я смотрю. И в зубы, и под палубу.
— Лезть вслепую я запретил, — продолжал инженер. — Одно неловкое движение, и вместо образца получим лом и жертвы.
— Правильно запретил.
— Просьбы две, Ваше Высочество, — Нойманн сложил руки за спиной. — Первая: снимите заряды. Вторая… — он помедлил, единственный раз за весь доклад. — Скопируйте. Как вы это делаете, никто из нас не понимает, но мы знаем, на что вы способны. Мы слышали невероятные истории, как вы создавали клинки и винтовки из чистой руды. Если вам под силу повторить сервомотор, нам не понадобится завод.
Инженеры за его плечом глядели на меня с верой, какой не добьёшься от прихожан иного храма. Люди, месяцами наблюдающие чудеса со стороны, начинают считать их бесплатными. Разубеждать словами я не стал: для этого в зале хватало металла.
Стянув перчатку, я положил ладонь на броню ближайшего Каркажу. Холод стали толкнулся в пальцы, и металл раскрылся для меня. Восприятие пошло вглубь слоями: катаная плита с рунными дорожками, сварные швы корпуса, броневые перегородки, торсионы подвески, коленвал в застывшем масле, топливные магистрали, жгуты проводки, снарядные ложементы. Сорок пять тонн развернулись в голове разом, до последней шайбы, до заусенца на резьбе. Анатомический театр, где вскрытие обходится без ножа.
Заряды нашлись сразу: шесть плотных цилиндров в боеукладке, каждый со взведённым ударником. Мимолётное усилие, и трансмутация прошла гладко, заставив ударники срастись с корпусами. Тем же порядком я прошёл остальные танки, РСЗО и контейнеры Вендиго, где вдоль каждой спинной шины пряталось по два заряда. Вся работа заняла меньше времени, чем рассказ о ней; так я когда-то глушил мины на подступах к крепости Волкодава, не сбавляя шага отряда.
— Забирайте, — я снял ладонь с брони. — Сюрпризов больше нет. Разбирайте что хотите.
Кто-то из молодых инженеров выдохнул на весь зал.
— Теперь твоя вторая просьба, Курт. Давай образец.
Из вскрытого контейнера мне подали сервомотор Вендиго, плечевой узел, цилиндр в два кулака размером. Минуту назад я видел его насквозь: обмотки, планетарный ряд шестерён, вал, подшипники. Лучшей карты у меня не будет. Рядом я положил болванку Сумеречной стали.
Металл потёк под моей Оружейной трансмутацией, как воск. Копия вышла из болванки быстрее, чем остыл бы чай: тот же вес, те же шестерни, та же резьба под крепёж. Нойманн принял её обеими руками, вставил в испытательную оправку, подключил кристалл.
Вал не провернулся.
Ни на волос. Снаружи копия была совершенной, внутри — мёртвой скульптурой: шестерни тёрлись там, где им положено катиться, посадки стояли не те и не там, а изоляции в обмотках не было вовсе. Я держал в руках кусок железа, старательно притворяющийся оружием.
Урок был старым и знакомым. В первый год в этом мире я так же скопировал револьвер по чужому образцу и получил бесполезную игрушку: барабан заедал, нарезы врали. Заработала копия лишь после того, как я разобрал и собрал оригинал столько раз, что пальцы запомнили каждую пружину, а металл стал продолжением мысли.
Копию я поставил рядом с образцом. Закон Оружейной трансмутации остался при мне: пределы собственной силы — не та тема, которой учат даже своих, и чем меньше людей знает, где они лежат, тем дольше их считают бесконечными. А сам принцип прост: нельзя создать то, чего не понимаешь. Я видел в этом узле каждую шестерню, но не знал, зачем она там и почему именно такая. Карта не заменяет понимания. Талант — не печатный станок, а рука мастера, и рука в подобных тонких материях не способна действовать в отрыве от головы.
Для наглядности я тут же скопировал броневую плиту и трак гусеницы. Обе копии Нойманн измерил и принял без единой придирки: простое тело я понимал насквозь, оттого оно и далось с одного касания. Напоследок я тронул ящик с антимагическими снарядами и получил в ответ глухоту.
— Аркалиевые будете делать руками, как и детройтцы.
— Значит, не выйдет, — ровно сказал Нойманн. Разочарование он не выдал ничем, кроме этой искусственной ровности голоса.
— Выйдет, только не так, как вы тут надеялись, и не завтра, — я обвёл взглядом ряды укрытых машин. — Эту технику я разберу до последнего винта и соберу обратно: оружие, которого не знаешь на ощупь, в бой не берут. Учителями будете вы. По механике меня поведёшь ты, Курт. Фишеру передашь гибридную установку: она родня его тепловозу, пусть сперва сам поймёт её до конца, иначе ему нечего будет мне объяснять. Ракетное топливо и начинку пусть варит Зарецкий со своей лабораторией: алхимию — алхимикам. Вахлову — сборка боеприпасов и полигон.
Настоящий смысл учёбы я оставил при себе: получить полное понимание каждого узла. Лишь после этого мой Талант сможет повторить чужое железо. Для инженеров пусть это будет причудой дотошного государя. Великий князь записывается в подмастерья к обычным механикам и инженерам. Скальду такого знать не полагалось: пищи для ехидных шуточек ворону хватило бы на год. Хотя никакого унижения для воина здесь не было: новый клинок пробуют на чучелах, новый лук пристреливают, новое оружие всегда изучают, прежде чем им бить.
— Порядок работ такой, — продолжил я вслух. — Первыми — снаряды к РСЗО. Следом сама пусковая. Потом экзоскелеты, танки — последним. Первый показ — на полигоне: копии против оригиналов, снаряд и направляющая. Дальше по результату.
— Принято, Ваше Высочество, — Нойманн уже писал в своей тетради.
Лестница шла от простого к сложному. Ракеты — единственное, что можно будет тратить, не объясняясь: реактивный снаряд сгорает при попадании цели, клейма на осколках не читают. Всему остальному дорога в арсенал, про запас и лежать до срока.
Лишний экзоскелет на моём бойце или неучтённый танк, использованный в деле, объявили бы всему свету, что я копирую детройтское железо без спроса, и скандал погубил бы разом и контракт, и отношения с единственным союзником за океаном. Запас куётся молча и всплывёт, когда грянет война, на которой будет не до обид. Когда великая нужда припрёт наплевать на возможные последствия рассекречивания этого добра.
Пусковая установка пойдёт первой, потому что она по железу немногим хитрее телеги, только прицельный артефакт к ней — отдельное ремесло, и осваивать его моим мастерам придётся самим. Дальше Вендиго с его десятками сервоузлов, в которых сидит половина детройтской школы: освоив их, я пойму и танк. Насчёт Каркажу я себе не врал: тысячи деталей, двигатель, гидравлика — это месяцы. Тем более что гонять его по полигону сейчас не на чем: солярку в княжестве считают по литрам. Хорошо хоть «Вендиго» ест кристаллы Эссенции, а не бензин.
Уходя, я задержался у поста и добавил Веремееву работы: караулы вокруг крыла удвоить, списки допуска вести майору лично, отчёт о любом постороннем любопытстве к этому крылу класть на стол Коршунову в тот же день. После Детройта в сторону княжества внимательно смотрела разведка и Габсбурга, и Меровинга, и чем позже они узнают, что растёт в этом подвале, тем дольше проживут их иллюзии на счёт собственной силы.
— К моему возвращению расчисти место у верстака, Курт, — велел я уже от дверей. — Ученик из меня строптивый, зато прилежный.
* * *Артём Стремянников приехал в моё поместье в Угрюме к вечернему докладу и разложил бумаги с банкирской аккуратностью: ровно, угол к углу. Много лет в московском банке он прожил среди цифр, не терпящих суеты, и в Аудиторском приказе эта привычка стоила дороже слепого рвения. Очки, дорогой костюм, зализанные назад тёмные волосы: раздобревший банкир как есть. Девять земель он держал в голове до последней копейки.