Император Пограничья 29 (СИ)
— Бакинскую нефть на весь север продаёте вы один, Аксентий Евдокимович, — гость впервые за разговор посмотрел прямо на него. И почти не меняете цену, хотя покупателей у вас с каждым годом всё больше.
— Меня эта цена устраивает, — князь повёл плечом.
— Княгиня полагает, что не продавать вовсе иногда бывает выгоднее. Вы меня понимаете?.. Деньгами вы свою часть уже внесли, и ваши заслуги помнят. В этот раз нужны не деньги, а решительные действия.
Произнесено это было ровно, без давления или просьбы: гость не уговаривал и не грозил, а выкладывал факты и давал хозяину дома возможность самому сделать нужный вывод. Вадбольский сразу понял, чего от него хотят.
До сегодняшнего дня он участвовал в коалиции взносами, связями и вовремя сказанным словом, и не стоило ему это ничего невосполнимого. Товар шёл своим порядком, и все покупатели были для него одинаковы, будь то князь Угрюма или Тьмутаракани. В таком прибыльном деле ссориться не с кем и незачем. Теперь от него хотели «поступка», и отвечать за него пришлось бы головой.
Про себя он отметил и другое. Просто перестать торговать нельзя. По бессрочному договору с ханом Астрахань была обыкновенным перекупщиком, а что покупатели делали с оплаченным товаром после, ни князя, ни хана не касалось. Перепродажа не преступление. Доказать, что через Казань бакинская солярка уходит во Владимир, он тоже не сумел бы. Оставалось пригрозить, что впредь он им не продаст, и на этом всё ломалось также: объяснить такой отказ было нечем, кроме собственной неприязни к тому, кому они возят. Сказать это вслух четверым правителям значило объявить на весь Каспий, против кого он играет, и в тот же день лишиться лучших покупателей. Значит, если мешать, то не прямым отказом.
— Что предлагает княгиня? — Вадбольский положил ладонь на стол.
— Первое: вопрос астраханской безопасности перестаёт быть лишь вашей заботой, — в голосе гостя было ровно столько же эмоций, сколько в накладной на сушёную рыбу. — Сегодня вы стоите один, и, если с вами захотят поговорить жёстко, заступиться за вас будет некому. Завтра за вашей спиной окажутся Брянск, Калуга и Рязань. Второе: у вас к владимирскому мальчишке личный счёт, и княгиня об этом помнит. Когда с ним покончат, за старое вы спросите сами, и мешать вам никто не будет.
Князь поднялся и прошёл к окну. Внизу лежал двор: подстриженные на зиму газоны, голые деревья, каменные дорожки между кустами. Взгляд сам пошёл в дальний конец, к южному крылу, и князь отвёл глаза раньше, чем успел что-нибудь разглядеть. Ладонь на подоконнике оказалась мокрой. Он вытер её о штору и постоял ещё немного, глядя поверх крыш на опустевшую бухту, потому что вернуться к столу сразу значило показать гостю, что от окна его отогнало.
Боялся он не Платонова как политической величины, а того, что тот однажды приедет снова. О прошлом разе в доме молчали. Сам он к нему не возвращался. Слов и не требовалось: от каждого упоминания угрюмского выскочки у него деревенела спина, и скрыть это от такого гостя нечего было и пытаться.
За спиной звякнула ложка о стекло. Гость пил чай.
— Компенсация меня занимает мало, — Вадбольский вернулся к столу и опустился на стул. — Занимает другое: что будет со мной, если Платонов дознается, откуда дует ветер.
— Пока вашей руки не видно впрямую, как ему это удастся?.. — гость держал стакан двумя пальцами и на князя не смотрел. — Такие дела начинают расследовать с исполнителя, а исполнитель выводит на того, кто его нанял, и на этом след обрывается. Стоит лишь сделать так, чтобы вас нельзя было связать с посредником, и только.
— А если оборвётся не там? — Вадбольский подался вперёд.
— Тогда за вас, Ваша светлость, будет кому вступиться, — гость наконец поднял глаза. — Княгиня не первая, кому Платонов встал поперёк горла, и не самая сильная из них. Считайте не от Брянска, а гораздо западнее. Больше я вам не скажу, а вы человек умный и сообразите сами.
— Допустим. Мне с этого что?
— Вас не бросят, — гость поставил стакан на стол донышком точно в мокрый кружок, оставшийся от прошлого раза. — Другого дилера у хана нет и в ближайшие годы не будет. Есть и вторая причина. На Платонове уже висит обвинение в военной агрессии против Белгорода. Приведёт он к вам войско, и та ситуация всплывёт вновь, после чего спрашивать с него придут те, от кого он отмахнуться уже не сможет.
Переспрашивать Вадбольский не стал. Имя, произнесённое вслух, связывает обоих, и того, кто его выговорил, и того, кто услышал. Считать князь умел и без подсказки.
До сих пор Аксентий Евдокимович всегда был тем, кто нанимает. Теперь нанимали его самого, а южные обычаи он знал лучше своего гостя, потому что сам не раз прибегал к ним. Если грязное дело раскрыто, хозяин отрекается от своего человека, а тот молчит и платит за всё один. Тремя князь сам так пожертвовал. Капитан речной полиции собирал за него деньги на пристанях у купцов и попался с полными карманами, став жертвой журналистского расследования; управляющий солевым складом участвовал в одной афере и умер в тюремной больнице; третьего князь не помнил даже в лицо, помнил лишь фамилию. Все трое сели молча, и ни один не попробовал выкупить себе снисхождение, сдав его имя, потому что знали, что в таком случае станет с их семьями.
В чужую доброту князь давно не верил, а в чужую корысть верил охотно: она держится дольше приязни и на неё можно рассчитывать. Пока Платонов мешает тем, кто западнее, Астрахань им нужна в качестве исполнителя, и это надёжнее любых слов о вечной дружбе.
— Передайте княгине, что я её услышал.
Гость поднялся и взял пальто.
— Княгиня сочтёт это согласием.
— Именно так.
Провожать его князь не пошёл. Он остался в кабинете и слушал, как внизу хлопнула дверь, как чужой голос сказал что-то извозчику и как застучал под копытами мокрый гравий.
Чай остыл. Вадбольский отодвинул стакан, придвинул к себе чистый лист и стал думать.
* * *Лёд с Волги сошёл в первых числах апреля, и вода поднялась сразу и высоко, залив низкие берега до самых верб. Река своё вернула в первую же неделю. Всю зиму топливо на север тащили автоколоннами, и в низовьях дороги под ними разбило в хлам: чинёные и ровные начинались только за границей земель Платонова, а до неё ещё надо было доехать.
Караван судов вышел из Астрахани, едва началась навигация, и полз вверх по течению уже седьмые сутки. Три буксира, восемь барж, растянувшихся почти на километр. Впереди тянул «Ёрш», старый, коптящий, с надстройкой в облупленной краске, за ним в кильватер шли наливная баржа номер шесть, затем ещё одна такая же и, наконец, сухогрузная с солью.
Юрию Сысоеву шёл двадцать четвёртый год, и это была его вторая весна на корабле. Родом он был из-под Балакова: отец до сих пор ставил там бакены и получал за это столько, что зимой в доме считали каждую копейку. На барже платили втрое больше, при том работа оказалась простая и понятная, и Юрий уже привык, что мокрая униформа к вечеру не высыхает, а к утру делается ледяной.
Гидромантов у хозяина не водилось. Казённые караваны ходили с магами, и те посменно ослабляли встречное течение, отчего судно на излучине шло почти без потери хода; тамошние матросы на стоянках этим хвастались так, будто лично реку за глотку держали. Саратовский купец Мамонов на такое не тратился, поэтому Ёрш выгребал против воды сам, тяжело стуча, молотил винтами и за час проходил меньше, чем пеший по берегу. Команда это знала и ругаться давно перестала.
Работа была расписана и не менялась от рейса к рейсу. Дважды в вахту Юрий обходил палубу, проверял крышки люков и чалки, опускал в горловину мерную рейку и писал мелом на доске у надстройки, сколько она показала, а потом ручной помпой откачивал воду, которой на старой барже набиралось под настилом больше, чем полагалось. Открытого огня на наливной не терпели вовсе. Курить уходили на буксир, в железный кожух за трубой, и водолив Игнат Ефимович Сурков, мужик лет пятидесяти с перебитым носом и вечно простуженным горлом, за папиросу на палубе бил в дыхалку, не разбирая, кто перед ним.