Император Пограничья 29 (СИ)
Лепил я. Ком катали вчетвером, потом вшестером, потом за него взялась вся малышня разом, ком повело в сторону и развалило, и катать пришлось заново. Егор с Петром Вдовиным, мои ученики, вертелись тут же и распоряжались младшими важно, впервые в жизни получив кого-то в подчинение. Егор требовал, чтобы нижний ком был выше пояса, иначе несолидно. Пётр таскал снег ведром и спорил, что так быстрее.
К середине дня я был в снегу целиком, имея его за воротом, в рукавах и сапогах. Голову снеговику надевали с моих плеч. Я подсаживал одного за другим, и последний, самый мелкий, дотянулся и нахлобучил её сам, чем гордился потом до самого вечера.
Уголь на глаза принесли с кухни, нос выпросили у поварихи. Морковка оказалась гнутая, снеговик вышел с носом набок и разбойничьей рожей, и я счёл, что так даже лучше.
Ярослава стояла в стороне, у крыльца, с коляской, и смотрела на всё это, не вмешиваясь. Улыбалась. Когда я поймал её взгляд и развёл руками, она только качнула головой. Ради одной этой усмешки стоило испортить пальто.
Соратники мои, надо сказать, смотрели по-разному. Федот Бабурин стоял столбом и не мог решить, положено ли ему поучаствовать в веселье. Сигурд ржал в голос, не стесняясь никого, а потом полез лепить сам и оказался в снегу быстрее меня. Василиса вышла на шум, отдала детям орехи в карамели, которые несла кому-то другому, и пошла спасать Сигурда.
Гвардейцы, впрочем, дали мне отыграться иным способом.
Двор за конюшнями утоптали под древнюю забаву — борьбу на поясах. Правила в ней простые: берёшь противника за кушак на спине обеими руками, и до конца схватки рук уже не разжимаешь. Ногами не бьют и подножек не ставят, так что решают мышцы спины, ног и чутьё на тот единственный миг, когда чужой вес пошёл в сторону. Кто первым бросил другого на лопатки, тот и победил.
Соревновались всерьёз, без поддавков, потому что подобного я не терплю ни в чём. Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав вышли на меня по очереди. Евсея я уложил дважды, первую схватку с Гаврилой взял в три приёма, а вторую он отдавать не собирался и уронил меня в сугроб под общий хохот. Третью я не стал брать вовсе, позволив бойцам бороться между собой.
Потом стреляли. Борис выставил на жердину пустые бутылки, гвардейцы стреляли на щелбаны, я — наравне со всеми. Егор с Петром стояли рядом и считали попадания вслух, сбиваясь и споря. После промаха долг за мной признали, но получать его никто не пошёл: Федот объявил, что рука не поднимется, а остальные усердно смотрели в сторону. Пришлось откупаться медовухой. На такой размен согласились сразу, а Борис поинтересовался, не хочу ли я промазать ещё разок.
Гости начали съезжаться следом.
Первым пришёл Игнатий Платонов, ездивший по делам во Владимир. Вошёл в дом, оглядел бегающих по холлу детей, поднял брови и заметил, что в его молодости в стенах нашего родового поместья было тише и скучнее. За столом он полвечера спорил с Карповым о том, где ставить новое здание Академии — в Ярославе или Гавриловом Посаде, и спорил бы дольше, если бы Леонид Борисович не сдался первым, признав, что в стройке отец всё равно разбирается лучше.
Черкасский приехал с Полиной, и её у нас забрали в первые же полчаса: сначала женщины, потом дети, потому что она умела сделать так, что разбитая коленка переставала болеть сразу. Тимур, уставший от костромских непробиваемых бояр, весь вечер держался у стены с бокалом вина и оттаял только к ночи, когда его втянули в спор о лошадях.
Степан Безбородко привёз Екатерину Терехову и три бочки муромского пива. Одну выпили в тот же вечер. Максим Арсеньев явился с Анной Соболевой под руку и с таким лицом, будто нёс за пазухой готовый чертёж. О свадьбе они обмолвились буднично, в две фразы, кольца показали, только когда попросили, и первые полминуты за столом никто не понимал, о чём речь. Потом дошло, и Максима качали на руках.
Ужинали мы в большой зале, за одним длинным столом, и встали из-за него лишь за полночь.
Спорили обо всём. Полина доказывала, что в Академию надо брать с двенадцати лет, а не с четырнадцати, и Анна Соболева её неожиданно поддержала. Арсеньев рисовал вилкой на скатерти какую-то схему и обещал, что к весне эта штука поедет. Отец Макарий, здоровенный, как медведь, сидел в середине стола, ел за троих и рассказывал про свой опыт службы в Стрельцах так, что молодые гвардейцы забывали жевать, и по его рассказу выходило, что тогда они бились практически голыми руками с тварями уровня Жнеца.
К ночи начали петь, нестройно и громко, а Макарий и вовсе выводил басом, заглушая всех.
Шутить надо мной за эту неделю рискнули трое.
Сигурд, когда я вылезал из сугроба после броска Гаврилы, объявил на весь двор, что великий князь Угрюмский только что провёл блестящий манёвр с отходом на заранее подготовленные позиции. Смеялись все, и я громче прочих.
Анфиса за столом обронила, глядя мимо, что у некоторых людей мысли в праздник наконец стали спокойными и это большое облегчение для окружающих, Гаврила рядом сделал страшные глаза и этим её нисколько не остановил.
Отец Макарий, разливая свою настойку по третьему разу, заметил, что за неделю без бумаг я перестал напоминать человека, который вот-вот кого-нибудь повесит. Я с ухмылкой пообещал начать с него. Он ответил, что я не дотянусь.
Ещё вечером няньки забрали Мишку спать, и мы с Ярославой покинули застолье, оставшись вдвоём.
Княжеский особняк ещё гудел где-то внизу, в дальнем крыле пели, но до нас доносилось глухо, через два коридора. В комнате горели свечи и печь, окно наполовину затянуло изнутри узором, и в него ничего не было видно, кроме темноты и снега на карнизе.
Она сидела в кресле, поджав ноги, с распущенными волосами, и держала обеими руками кружку с чаем. Я сел напротив. Долго молчали.
— Тебе идёт, — она смотрела на меня поверх неё.
— Что именно? — я вытянул ноги ближе к печи.
— Когда ты никуда не торопишься.
Я и не спорил.
Она отставила кружку, перебралась ко мне на колени и вытряхнула из волос мелкую щепку, которую я честно не чувствовал. Руки у неё были горячие. Я поймал её за запястье и никуда не отпустил, и она не стала вырываться, только устроилась удобнее и положила голову мне на плечо.
Так мы просидели, наверное, полночи. Она рассказывала, что Мишка научился выгибаться чуть ли не в мостик, пытаясь выбраться из люльки, что дети гвардейцев зовут её просто по имени, потому что не выговаривают титул, и что свой первый Новый год сын по факту проспал. Радовалась она этому и добавила, что второго такого он ей не подарит. Я рассказывал, как меня уронил Гаврила. Она смеялась мне в шею, тихо, чтобы не разбудить никого этажом ниже.
Потом свечи прогорели до половины, и мы перестали разговаривать вовсе, перебравшись на кровать.
Вот это я из той недели и запомнил лучше всего: не столы, не борьбу и не снеговика с кривым носом, а тёплые руки любимой жены в моих волосах и ощущения покоя.
* * *Хазри, местный северный ветер, завывал третьи сутки. Налетал он резко, выдувая тепло из-под пальто быстрее, чем человек успевал согреться ходьбой, отчего набережная стояла пустая: голые платаны у парапета, серая мутная вода за ним, двое торговцев у самой воды с ящиком ещё живой рыбы — на полкилометра больше никого.
Ландграф Тимур Черкасский шагал медленно. Спешащий человек в чужом городе заметен, а ему требовалось ровно обратное.
У дальних причалов работал порт. Два наливных судна стояли под погрузкой, чёрные и глубоко осевшие, третье уже отваливало, и буксир разворачивал его носом на юг. Нефтью тянуло и здесь, у воды, и в переулках за набережной; запах держался в городе постоянно, въелся в мешковину торговых рядов, в сукно пальто, в доски прилавков, и местные его давно не замечали. Черкасский притерпелся не сразу, но в какой-то момент почти перестал замечать характерный запах. Правда думал о том, что в такой обстановке его пиромантия особенно опасна. Одна искра в неподходящем месте, и полыхнёт так, что мало никому не покажется.